– А люди все прибывали, – продолжила она. – Выкрикивали «Фостин-убийца» и лупили автомобиль камнями и битами, пинали и раскачивали. Пытались разбить окна. Несколько человек залезли на крышу и стали долбить. Фостин вытащил из-под сиденья автомат. Роза закричала. Наверное, и я тоже. А Чарли был спокоен, смотрел, словно это представление. Последнее, что я помню, – как провела рукой по его волосам, обняла и сказала, что все будет хорошо. А потом… очнулась на дороге. Я лежала на той же улице, но в сотне ярдов от машины. Не знаю, как оказалась так далеко. У мастерской сидела старуха в розовом платье, смотрела на меня.
– У какой мастерской?
– Обувной.
– Что было дальше?
– Я вернулась к автомобилю. Он был перевернут. На улице никого. Повсюду кровь.
– Вы были ранены?
– Небольшое сотрясение мозга. Несколько ссадин, пара порезов. Роза была мертва. Фостин исчез. И мой маленький мальчик тоже.
Франческа опустила голову и заплакала. Сначала тихо, потом навзрыд.
Макс выключил диктофон. Сходил в ванную комнату, принес несколько салфеток. Обнял Франческу за плечи и подождал, пока она выплачется.
Она вытерла слезы и встала.
– Давайте я сварю кофе.
Макс откинулся на спинку стула, наблюдая, как Франческа достает из шкафа кофейник и круглую металлическую коробку с кофе. Наливает воду из бутылки, насыпает кофе и ставит на плиту. Из другого шкафа она достала чашки и блюдца. Протерла кухонным полотенцем, которое лежало на холодильнике. Казалось, Франческа получала от этого удовольствие, на ее губах заиграла слабая улыбка, глаза заблестели. Макс подумал, что Франческа скучает по жизни без слуг.
Часы показывали четыре пятнадцать. За окнами было по-прежнему темно, но в саду уже зачирикали первые птицы. Шанталь должна приехать к восьми. Так что идти спать уже поздно. Впереди его ждал трудный день.
Кофейник негромко загудел. Франческа процедила кофе в специальный термос и принесла к столу на подносе вместе с чашками, блюдцами, ложками, кувшинчиком сливок и сахарницей. Макс попробовал. Кофе тот же, что и тогда в клубе Карвера. Наверное, этот сорт у них самый любимый.
Они посидели молча. Макс похвалил кофе. Франческа выкурила пару сигарет.
– Миссис Карвер…
– Зовите меня просто Франческа.
– Франческа… зачем вам понадобилось ехать в тот день в Порт-о-Пренс?
Макс снова включил диктофон.
– У нас была назначена встреча.
– С кем?
– С Филиусом Дюфуром. Это необычный человек. Жрец вуду, хунган.
– Вы везли Чарли на встречу с жрецом вуду в его день рождения? – удивился Макс.
– Я возила его к Филиусу раз в неделю в течение шести месяцев.
– Зачем?
– Филиус помогал нам… Чарли и мне.
– Как?
Франческа посмотрела на часы. Макс незаметно перевернул пленку в диктофоне, одна сторона уже записалась. Нажал на запись, как только Франческа начала говорить.
– Чарли родился в Майами четвертого сентября девяносто первого года. С густой копной черных волос. Сестры в родильном отделении удивлялись. Такое порой бывает. Через три недели мы вернулись на Гаити. Страной тогда правил Аристид, вроде как демократ. Многие были вынуждены уехать. Не только бедняки на лодках, но и богатые бизнесмены. Густав настоял, чтобы остаться, хотя Аристид дважды намекал в своих речах на белых людей, которые «ограбили» несчастных чернокожих гаитян. Густав знал, что Аристид долго не продержится. Он дружил с военными и с некоторыми ключевыми людьми в окружении Аристида.
– И с теми и с другими?
– У Густава правило: «К друзьям держись близко, а к врагам еще ближе».
– А у него есть друзья?
Франческа рассмеялась, затем на мгновение задержала на нем взгляд. Макс понял, что ее насторожил вопрос. Видимо, не обнаружив ничего подозрительного, Франческа продолжила:
– Аристида свергли тридцатого сентября. В честь этого Густав устроил вечеринку. Аристида должны были убить, но потом передумали. Вечеринка все равно получилась веселая. Чарли окрестили месяц спустя. Я знала, что с ним что-то не так, с самого начала. Лет в двенадцать-тринадцать мне приходилось сидеть со своими маленькими племянниками. Они были совсем не такие, как Чарли. Племянники на все живо реагировали, узнавали меня. Чарли нет. Он вообще на меня не смотрел. Не тянулся ко мне, не улыбался. И еще в нем была одна странность… Он не плакал.
– Совсем?