И я охнула, когда Мишин наклонился и легко коснулся своими губами моих, раскрыл их — осторожно и нежно — и поцеловал.
Всё правильно. Именно так и нужно было сделать ещё тогда…
И я обняла его обеими руками, прижалась сильно-сильно, отвечая на поцелуй со всей несбывшейся страстью, страстью прошлого…
— Ромашка… моя…
Сергей посадил меня на стол, поднял юбку и коснулся ладонью края трусиков, погладил внутреннюю поверхность бедра…
— Да, — выдохнула я, вцепляясь пальцами в его рубашку. — Пожалуйста, Серёжа…
Откуда взялись эти слова? И эта уверенность в том, что всё правильно?
Очнись, Рита, это ведь Мишин! Он ненавидит тебя!
Нет. Нет. Нет, — шептало что-то внутри меня. Не ненавидит. Нет. Нет.
— У тебя ведь никого не было, Ромашка… — тихо говорил Сергей, а сам уже отодвигал в сторону край трусиков. — Будет больно…
— Мне… всё равно…
Он наклонился и уложил меня на стол, поднял юбку ещё выше, задрав её почти до груди, и стал требовательно ласкать меня между ног, окончательно избавив от ненужных трусиков. Круговыми движениями оглаживал вход в меня, сжимал и разжимал пульсирующий желанием клитор, и я постанывала от наслаждения, ощущая одновременно пожар и сосущую пустоту внизу живота.
А Сергей между тем второй рукой виртуозно расстегнул мне блузку и, спустив вниз тонкое кружево бюстгальтера, наклонился и лизнул один из сосков. А потом, когда я вздрогнула и простонала что-то неразборчивое, лизнул второй.
До чего же непристойно лежать вот так — на столе с раздвинутыми ногами, без трусов и с опущенной тканью лифчика, сверкая на всю аудиторию вызывающе торчащими сосками. Тогда, в институте, я ни за что не пошла бы на подобное.
А теперь меня это возбуждало.
И когда я почувствовала Сергея внутри себя, всё наконец встало на свои места. Прошлое и будущее разделились, и я, вспомнив это самое прошлое, ещё крепче обняла Мишина за плечи, позволяя двигаться резко и неистово.
Удовольствие пронзало каждую клеточку тела. Бурлило в крови, слезами вскипало в глазах, и криком — на губах. И ничего не было вокруг, ничего и никого, кроме нас с Сергеем. И пусть я уже знала — это сон, — я знала и ещё одну вещь.
Мы оба хотели бы, чтобы этот сон был правдой.
И пусть он… будет… хотя бы ненадолго. До утра. Пока я не проснусь.
Сергею уже тысячу лет не снились сны.
Ему вообще редко что-то снилось, а если снилось, то обычно какой-то бред. А тут…
Институт, Ромашка и… секс.
Надо же. Неужели он настолько хочет её, поэтому и сны подобные видит?
Хочет, конечно… Но кроме секса было ещё кое-что.
Сожаление от того, что всё случилось иначе — не так, как во сне. Чувство вины за свои глупые поступки. Желание исправить их.
И любовь.
Как же жаль, что люди так и не смогли придумать машину времени. Было бы неплохо отправиться в прошлое и дать самому себе в морду. От души так дать…
Мало его по голове били, недостаточно. За Кристину, может, и хватило, но не за Ромашку. За неё ему эту самую голову надо бы отрубить…
Следующие два дня Мишин крутился, как белка в колесе. Сам осознавал — это напоминает агонию, но ничего не мог с собой поделать. И готовил свой сюрприз, как одержимый, и страшно боялся, что Ромашка не поймёт и рассердится.
А в четверг с самого утра отправился оформлять очередные документы, но был остановлен на полпути звонком Вари.
— Сергей, — голос её звучал немного смущённо, — может, я не в своё дело лезу, конечно… В общем, Риту выписали, она сегодня на работу явилась. Явилась и сразу написала заявление на увольнение. Сейчас она у Юрьевского, решила подписать, минуя твою голову…
— Нет-нет, — Мишин почувствовал прилив благодарности по отношению к Варе. — Спасибо тебе большое. И… можешь её задержать, если что?
— Угу. Рита мне ещё сказала, что у неё на вечер билет во Францию…
У Сергея даже в глазах потемнело.
— Тем более. Варь, я тебе двойную премию выпишу, только задержи!
— Да не надо мне премии, — пробурчала Варя. — Чего я, не человек, что ли… В общем, ты это… как там… Беги, шеф, беги.
— Бегу, — ухмыльнулся Мишин и действительно побежал.
В четверг я была полна решимости со всем покончить. Как я уже говорила: нет человека, нет проблемы. И Сергей, как только я исчезну из его поля зрения, успокоится и, возможно, вернётся к невесте. Попросит прощения, повинится, на коленях поползает — в общем, всё как любят мужики. Подарит ещё одно колечко или серёжки, ноги будет целовать, скажет, бес попутал — она и простит.
Совет им, да любовь.
Мне, кстати, повезло — Мишина на работе не было, зато Юрьевский имелся. Прекрасно, сейчас подпишу заявление прям у генерального, вряд ли он будет сильно сопротивляться, я тут работаю-то всего ничего…
— Ты что там такое пишешь? — поинтересовалась Варя, вытягивая шею, чтобы разглядеть со своего места. Я не видела смысла скрываться, поэтому ответила:
— Заявление на увольнение.
Соседка удивлённо крякнула.
— Хм… чего так?
Вот это уже сложнее.
— Другую работу нашла?
— Ну… нет. Во Францию улетаю сегодня вечером. По делам.
Это было чистой воды враньём, на кой чёрт мне Франция? Она за четыре года у меня уже в печёнках сидела.
— Эти дела настолько серьёзные, что требуют увольнения?