Одним из минусов работы было ожидание. Машина может приехать и в девять часов, и в двенадцать, и в час. Один раз приехала в третьем часу. Все зависит от грузчиков на молкомбинате. А грузчики — народ загадочный, капризный, ворчливый, гордый, подверженный настроениям. Сергей успел убедиться в этом. Если машины нет, Сергей готовит рабочее место: наводит порядок в комнате, стелет «газетку», расчищает от пустой тары подъезд к крыльцу. (Заведующие погорели все-таки: молкомбинат вдруг затребовал всю молочную тару, и обнаружилось, что ее не хватает. Ящики эти детвора растащила по всей улице — на них очень удобно кататься с ледяных горок; и весь штат магазина бегал по дворам, собирал ящики. А каждый стоит пять пятьдесят.)
Подготовив рабочее место — на это уходит десять-пятнадцать минут, ну, двадцать, если постараться, — Сергей играет с мелюзгой в хоккей. Потом мелюзга уходит спать. Сергей еще полчасика пинает какую-нибудь ледышку. Расходятся по домам заведующие, и Сергей, прощаясь, провожает взглядом туго набитые сетки, привычно задумываясь — покупают? крадут? Пожалуй, ни то, ни другое. Они — берут. Ведь он свою бутылку не крадет, не покупает, он ее берет. Забавно…
По шуму моторов пытается определить, какая из машин тормозит и заворачивает во двор. Мимо. Опять мимо. Эта?! Нет — мимо. Сергей запирается в комнате, ставит на пол четыре ящика и устраивается поудобнее, лежит, прислушивается, если удается — дремлет. Тело затекает, сквозь пальто давят железные прутья. Не лежится. Пробует читать. Не может. Это поражает Сергея — столько свободного времени, казалось бы, — читай на здоровье. Почему-то не может. Не читается — хоть режь. И мысли в голову лезут какие-то противные, мелкие, нудные, как старая картошка, ни одной — до конца. Томится и нервничает Сергей. Пробовал вспоминать стихи и сделал открытие — мало помнит стихов…
Сергей выходит во двор и, осмотревшись, плюет на дальность, на точность и просто так — от злости. Прыгает с моста — на двух ногах, на левой, на правой. На левой дальше, чем на правой. И все время поглядывает на часы. Пора. Давно уж пора быть машине.
Промаявшись так час, два, Сергей загадывает: будет стрелка вот здесь — уйду домой. Не уходит. И снова загадывает. Появляется осмысленность, ожидание конкретного — когда переместится стрелка…
«Сегодня машины не будет. Может же такое случиться. Раз в тыщу лет», — Сергей строит версии. Развивая, разматывая самые нелепые из них, он наслаждается картинами, встающими перед глазами: перепились грузчики. Вот они — в грязных робах, без шапок, лежат вповалку, храпят, обняв ящики, — всей бригадой. Директор комбината перепрыгивает через них, суетится, обещает премии, пинает, потом надевает чью-то шапку и пытается поднять ящик — плачет…
Сергей выходит на улицу. На углу стоит телефон-автомат. «Позвоню-ка, — решает Сергей, — поболтаю. Еще не спит, наверно… Ока поздно ложится.» Но, как обычно, нет двушки. Редкие прохожие, к которым хочет обратиться Сергей, ведут себя если не дико, то, по крайней мере, очень и очень странно. Женщины, например, заметив приближающуюся фигуру, резко меняют направление и переходят на другую сторону улицы, а то и просто поворачивают и бегут назад. Мужчины, чуть отпрянув, нервно бросают: «Не курю» — и тоже ускоряют шаг. А некоторые, под хмельком, подпустив поближе, пронзительно буравят взглядом и недвусмысленно цедят: «Чего, чего те, парень?»
В то, что ему нужна всего двухкопеечная монета в обмен на две по копейке, — не верят.
«Прошла бы парочка, — думает Сергей, — влюбленные — добрый народ, смелый». Но парочки не видно, и Сергей возвращается во двор, поздно уже звонить.
Да где же это чертово молоко?! Коровы бастуют — не иначе. Вот снежная полянка, стоят в колоннах, над рогами плакаты — «Даешь муравушку!», «Прекратить кнутобой!», «Хотим благоустроенные фермы!».
Сергей катается с горки. Горка не очень большая, и кататься неинтересно. А что делать? Он съезжает сидя, стоя, лежа. А вот взбираться на горку не по ступенькам, а по льду — гораздо интересней…
Вдыхает Сергей полную грудь морозного воздуха, задирает голову — сколько звезд! Идет на улицу и видит: через дорогу, против магазина, словно вырубленный из ночи, сверкает куб света — газетный киоск. «Конечно, — думает он, — какой я болван, я один не знаю об этом, я не читал газет. Никакой машины не будет. Молока — изобилие, его пустили по водопроводным трубам. Хлещут из кранов, послушные переключателю, простокваша, ряженка, сливки, извивающейся кишкой выползает творог, лепешками шлепается сметана… Или — таблетки. Одна таблетка — литр молока… А что? Хзатит — посторожил! Нашли собачку!»