И вот — высшая точка моей поездки: меня пригласили на чай к Члену Коммунистической Партии. Когда М. сказал мне, что я просто обязана встретить А., я выслушала это достаточно спокойно. Я не знала, какая это выдающаяся личность. Боже, у него было две комнаты и кухня!
Когда я добралась до места, для чего пришлось показать половине Москвы мой клочок бумаги с написанным печатными буквами адресом, то ожидала увидеть обычную однокомнатную квартиру, наполненную младенцами, дедушками, сестрами, племянницами и тетушками. Но я нашла А. и его жену совершенно одних. Это казалось даже как-то неестественно.
Конечно, он заслуживал этого. Известно ли вам, что он семь раз директор. Член нескольких консультативных комитетов, секретарь писательского клуба и успешный драматург. В скором времени он собирается начать переводить на русский язык английские и американские книги, и поэтому первым делом велел мне по возвращении в Англию выслать ему полное собрание сочинений Гертруды Стайн.
Поначалу наша беседа была весьма стерильной, словно выметенная новой метлой. Я заметила, что хозяин из вежливости сдерживает свое возмущение нашими западными обычаями, и вела разговор осторожно, стараясь избегать скользких тем. Вдобавок я была зачарована маленькими разноцветными пирожными, самоваром и домашним теплом, мне не хотелось расставаться со всем этим до того, как мои чары рассеются.
Вдруг А. разом сломал то непрочное убежище, которое мы строили сообща.
— Значит, вы поддерживаете Советское государство, верно?
Я смутилась.
— Ага! — его глаза блеснули.
Он увидел во мне потенциальную новообращенную. А я почувствовала себя в бурном море. Он и его жена: двое против одного — это нечестно.
А. победоносно переходил от пункта к пункту, убеждая меня, что никакая другая цивилизация не может сравниться с Советским государством. От рабочих мы перешли к ударным бригадам, от ударных бригад — к коммунистическим ячейкам, от них — к комсомолу, а затем — к кооперативам. Вы и представить себе не можете, сколько рангов рабочих существует в пролетарской России!
Он словно впал в транс, я уже замечала подобное у русских, но на этот раз впечатление было намного сильнее, ведь предо мной был Член Партии. Пока А. говорил, я пыталась разглядеть за официальным фасадом реального человека. Неужели советские принципы не просто напечатаны на нем, но даже выгравированы? Трудно поверить: он обладал живым умом и так быстро загорался от любого моего слова.
Мой собеседник перевел дыхание и заговорил снова.
— Теперь давайте посмотрим на писателей и художников.
И мы посмотрели на них. Сначала в их красивых квартирах в Доме писателей и в Доме художников. У каждого была своя комната: кровать, стол и стул — все это оплачивается государством, которое гарантирует, что они никогда впредь не будут голодать.
— Но согласитесь: нищета, голод и нужда часто вызывали...
А. подхватил и закончил мою мысль прежде, чем я успела ее сформулировать.
— ...неизбежные разногласия между художниками? Ну, это все в прошлом. Теперь, когда о них заботится государство, подобные трения могут возникнуть лишь от столкновения мыслей...
Я не стала возражать ему и утверждать, что разногласия наверняка возникнут у жильцов Дома писателей, несмотря на гарантированные кровать, стол и стул. Да у меня и не было такой возможности, потому что А. уже перешел к следующему советскому принципу — тому, который избавляет художника от необходимости самостоятельно искать тему будущей работы.
Грубо говоря, для художника в Советской России есть три темы на выбор: падение царизма, революция и рождение нового человека (большевика). Пока А. перечислял их, отметая все остальное, что было в истории, я все больше убеждалась в том, что Советское государство кровно связано с ранним (да и современным) христианством. Оба разделяют ту же
«Новая религия», конечно!