— Ну, да… — Улыбнулся Егор. — Точно. — Он посмотрел на меня. — Правда же, Маринандревна?
— Правда. — Сказала я и протянула к нему руки.
Мы встали и обнялись. Егор очень добросовестно подошёл к теме.
Потом он повисел на Андрее и уселся за свой ужин с чувством выполненного долга.
— Теперь ваша очередь. — Сказал он и заскрёб вилкой по тарелке, парень был голоден.
Мы с Андреем обнялись.
— Я бы вот так и простоял всю неделю. А там, глядишь, и месячник объявили бы.
— Ну да! — Сказал Егор, уплетая за обе щёки свою порцию. — С голоду помрёшь, так стоять.
Мы засмеялись, я попыталась высвободиться, но Андрей удержал меня и, глядя на Егора, спросил:
— А твой папа ничего не сказал, допускаются ли целования в неделю обнимания?
— Не-а, не сказал, — серьёзно ответил отрок. — Я так думаю, можно.
— И нам не влетит за это?
— Да ну, скажешь!
Тогда Андрей коснулся губами моей щеки. Я отстранилась, улыбнулась виновато, и мы продолжили ужин.
Егор посвятил нас в школьные новости:
— Завуч сегодня объявила, что историю теперь будет вести Маргоша… Ну, то есть, Маргарита Николаевна. Что Павел Леонидович уволился из школы. Так жалко! Он такой классный дядька, так интересно всё рассказывает… совсем, как вы. — И посмотрел на меня.
— И правда, жаль, — сказала я.
Это было неожиданностью. Довольно редкое явление — уход учителя в средине года, а уж тем более — в самом начале.
Лишь с немногими коллегами я успела познакомиться достаточно близко, чтобы судить об их профессиональном уровне, и Павел Леонидович оказался одним из тех, кто сразу вызвал у меня доверие и уважение. В чём же дело?…
Чтобы отвлечься, я спросила:
— Егор, а какая у меня в школе кличка?
— У вас? У вас хорошая: Мариандра, — живо отозвалась святая простота.
Я улыбнулась:
— Чем же это она хорошая?
— Похоже на какое-то экзотическое растение.
Мы с Андреем рассмеялись. А Егор вдруг смутился, оставил еду и закрыл лицо рукой.
— Ты что, Егор? — Спросила я.
— Простите меня, я кретин.
— Перестань. Всё в порядке. Знаешь что?… — Я даже не успела задуматься, насколько педагогично прозвучит моё предложение, но остановиться не смогла. — Если хочешь, можешь звать меня Марина… без отчества… Дома, в неофициальной обстановке.
Егор удивлённо посмотрел на меня, потом опустил взгляд и вдруг пулей бросился из столовой.
Мы с Андреем молчали, не глядя друг на друга. Если бы я была одна, я бы расплакалась.
Преодолев критический момент, я поднялась и вышла.
Постучала в комнату Егора. Тишина. Я повторила настойчивей.
Из-за двери раздалось сдавленное: «да, можно».
Я вошла. Парень лежал на спине, закрыв лицо согнутой в локте рукой. Я села на край кровати и положила ладонь ему на грудь.
— Что случилось, Егор?… Ты меня вовсе не обидел. Может, я обидела тебя? Прости, пожалуйста… и объясни, чтобы я больше не повторила ошибку.
— Я не из-за этого… — Пробубнил он.
— А из-за чего?… Что-то случилось?
— Так…
— Ладно, не буду настаивать. Только помни, я ведь могу помочь.
Он молчал. Я тоже.
— Мне уйти? — Спросила я через какое-то время.
— Марина… Андреевна… — Начал он.
Я следила за его губами, и вдруг меня пронзило: да это те же самые губы, на которые я сегодня почти неотрывно смотрела всю дорогу до школы!..
— Да, мой хороший, — сказала я. — Я слушаю.
— Скажите… — Он по-прежнему лежал с прикрытым рукой лицом, и я следила за его ртом. — А бывает так, что женщина не знает, что у неё есть ребёнок? — Он не дал мне ответить, а сразу пояснил: — Вот в кино показывают, что живёт мужчина, а потом выясняется, что у него давно-давно родился ребёночек, и вот он вырос… А у женщин так бывает? — Он открыл лицо и смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых было одно: ожидание чуда.
— Что тебе сказать?… — Я уже понимала, к чему он клонит. — Как оказывается, на этом свете чего только ни бывает… — Я улыбнулась. — Но ты же знаешь, что для того, чтобы родился ребёночек, женщина должна выносить его в себе целых девять месяцев… Я даже придумать не могу, как она могла бы этого не заметить… Разве что она провела в беспамятстве всё это время… — Взгляд Егора, всё такой же, напряжённо-испытующий, ждущий, впился в меня. — Или вот, может быть так: она благополучно выносила его, родила, а потом по какой-то причине потеряла память, забыла всё, что было с ней прежде, а ребёночка у неё забрали, вот она и не знает, что он где-то подрастает. Что ещё может случиться?… А к чему ты это спросил?
— Да, так. — Его лицо оживилось. — У меня был один друг… ну, давно очень, когда я ещё с бабушкой и дедушкой жил, а у него не было матери… ну, то есть, мама у него пропала без вести… а потом она нашлась… Правда, он не успел мне рассказать, что там такое с ней было… потому что я переехал сюда, к папе, а мой друг тоже уехал. Я не знаю, куда… Но куда-то очень далеко…
Боже мой!.. Чем я держалась?! Ну что же за денёк-то такой?…
Нет, реветь мне нельзя сейчас. Нет! Нельзя!
Я поднялась, подошла к окну, чтобы поправить штору. Мне хватило пары минут.
— Дождь, — сказала я. Голос звучал вполне спокойно.
Я вернулась к постели, потрепала Егора по волосам.
— Ну, что, уроки все?
— Все.
— Что делать намерен?
— Почитаю.