А после совещания в дело включился уже я, Пятницын. Всё дело в том. что в редакцию пришёл по моему приглашению ещё один Миша — Булгаков. Выглядел он не очень. Два года назад он в третий раз женился, но денег ему хронически не хватало. И дело было не только в том, что он зарабатывал в это время мало, его пьесы снимали с постановок, в ходе обыска изъяли некоторые произведения, которые органы оценили, как антисоветские (и в этом была сермяжная правда — «Роковые яйца» и «Собачье сердце» никак просоветскими не назовешь). Дело было еще и в том, что Михаил Афанасьевич тот еще транжира, не придававшим деньгам особенное значение, точнее не так, он сразу же умудрялся потратить их, как только у него был какой-либо приход. За те же «Дни Турбиных» получил достаточно приличный гонорар, которого хватило бы надолго, умудрился растратить его за короткое время и вскоре снова сидел на мели. При этом у Булгакова были сложные отношения с вождём. Тот критиковал его, считал «не нашим», не выпускал из страны, но при этом ценил как писателя и драматурга. Известно, что он неоднократно был на спектакле «Дни Турбиных», а однажды даже вместе с детьми. По своей привычке после спектакля он разбирал его в домашнем кругу. Василий тогда и высказался, что спектакль то белогвардейский, в нём нет красных героев. На что Иосиф Виссарионович заметил, что нельзя людей красить одним цветом: тот белый, тот красный, всё в жизни намного сложнее, в каждом человеке разных красок намешано. Было и письмо Булгакова Сталину, и звонок вождя на квартиру опального писателя, в котором он посоветовал ему устроиться работать во МХАТе.
Знаю, что и Горький хлопотал за Булгакова, он написал вождю: «
— Привет, Миша! — он вошёл вальяжной походкой, бросил пальто на спинку стула, повесил на вешалку шляпу. Вот что в нём было всегда — он одевался пусть и без пижонства, но весьма элегантно. Мне тут до него было далеко. Белая кость, голубая кровь, кажется так…
— Привет, Миша! — отзеркалил ему, но без той легкой иронии, которая сквозила даже в приветствии Михаила Афанасьевича.
— Ты звал меня, и вот я у твоих ног, непотопляемый Кольцов! Мне говорили, что ты уже всё, мол, на тебе крест поставлен. Я не поверил. Скажем так, не совсем поверил. А ты всплыл. Молодец!
— Вот Миша, ты меня вроде и хвалишь, а вроде как с говном сравниваешь, которое не тонет, и как тебя понимать, морда белогвардейская?
— Да. Кольцов, вот за что тебя люблю, так за то, что за словом в карман не лезешь. Ладно, зачем звал?
— Миша, а ты не хочешь сделать несколько статей для «Огонька»?
— Неожиданное предложение. И на тему?
— На тему театральной жизни. Ты сейчас видишь ее изнутри, тебе виднее. Только мне не надо тупых разборов спектаклей, критиков у нас хватает. Ты мне что-то такое дай, чтобы душа театральной жизни была, правда жизни!
— Хм…
— Гонораром не обижу.
— Да нет, скажи, Миша… Ты рискнёшь меня печатать? Я вроде как сейчас не самый популярный писатель. Не боишься неприятностей?