Её нигде не было: ни в родительской спальне, ни в моей комнате. Сбежав вниз, я кинулась в подвал, вдруг она там? Но и в подвале мамы не оказалось.
– Успокойся! – уговаривала я себя, поглядывая на мерцающий браслет и стараясь ровно дышать. – Возможно, среди ночи привезли пострадавших. Сработал пульт вызова. За ней приехали, она ведь предупреждала.
Я вернулась на кухню и включила чайник. На столе стояла тарелка с маленьким черничным кексом – моим любимым – и карточка. На ней красивым, совсем немедицинским маминым почерком было написано: «С днём рождения, доченька! Ты самое ценное, что у нас есть. С любовью, мама и папа.»
– Надо же… Я и забыла, что сегодня мой день рождения. Мне двадцать пять…
Я не любила дни рождения. Они навевали тоску и унынье. А ещё в этот день случилось много плохого. Под колёса машины попал любимый котёнок. Порвала подаренное дедом и бабушкой дорогущее платье. Провалила недельные тесты и едва не получила перевод в общий класс. В мой день рождения случилась драка, из-за которой Витьку Болтарева едва не исключили из школы. До сих пор чувствую себя виноватой, ведь он дрался из-за меня. Ромка пропал именно в мой день рождения. Вот и сегодня я ничего хорошего не ждала.
Отгоняя тревожные мысли и ругая себя за лёгкую дрёму так некстати погрузившую меня в глубокий сон, достала чашку. Когда-то это была любимая бабушкина фарфоровая чашка, единственная, сохранившаяся из сервиза, который, как она говорила, ей подарили на свадьбу её бабушка и дедушка. Теперь она моя. Родители не любят фарфоровую посуду, предпочитают стекло или жаропрочный пластик.
Бросив в чашку с чаем сушёные веточки и плоды черники, я на кончик ложки набрала немного порошка из цедры лимона. Ещё когда бабушка была жива, маму угостили парочкой крупных ароматных жёлтых плодов. Откуда они в наших краях взялись, она не рассказывала, но в пайкоматах такую диковинку не выдавали. Бабушка тут же срезала все корки, высушила, измельчила и строго-настрого запретила трогать.
«Только на крайний случай использовать цедру! – велела она. – Чтобы мысли в порядок привести, голову освежить и бодрости набраться».
С тех пор банка так и стояла в шкафу. За всё время пару раз видела, как мама брала оттуда по чуть–чуть папе в чай. Но теперь привести мысли в порядок потребовалось мне.
И всё же, почему я не слышала, когда уходила мама? Раз она уехала в госпиталь, стало быть, нашли пострадавших. Значит, папа жив!
Громкость видеостены увеличилась. Я взяла чашку и пошла в общую комнату.
Я напряглась и, предчувствуя беду, замерла.
В глазах потемнело. Голову сдавило, будто железным обручем, а в висках застучало множество молоточков. Как же так? Этого не может быть! Нет! Только не мама!
Я ощутила вязкую горечь во рту, захотела глотнуть чая, но чашки в руках не оказалось. Опустив взгляд на пол, увидела осколки. Как белые кораблики в тёмных водах черничного чая, они лежали у ног. Не почувствовала, как выронила чашку, не слышала звука разбившегося фарфора. В ушах гудела пустота. Оглушительная, пронзительная, звонкая.
Присев, стала собирать осколки. Резкая боль вернула меня в реальность. Звуки, запахи, ощущения сделались неимоверно острыми, насыщенными, громкими. Даже солнечный свет, что проникал в окна, и тот необычайно ярок.
Мама! Папа! Меньше чем за сутки я потеряла обоих родителей!
– Силы небесные, дайте мне проснуться! – сказала и сама удивилась.