Читаем На первом дыхании полностью

— Светик, в первых пяти цифрах телефона я уверен. Но не перебирать же мне все остальные цифры подряд?

— Почему?.. Сиди и перебирай. Запомни: пока не найдешь, где икона, я с тебя не слезу.

Светик бросает трубку. Утро. Светик принимает душ. Одевается. Затем она подходит к спящему и кричит в ухо:

— Эй, писателишка, пора вставать!

Игорь Петрович спит.

— Творец, так твою бабушку, подъем!

Но тут звонок в дверь, и Светик идет открывать, — это Фин-Ляляев. Он с сумкой.

— Есть товар? — весело спрашивает Светик.

— Есть.

Старый Фин-Ляляев усаживается и неторопливо вынимает из сумки туфли. И три пары джинсов. И еще свитер. Товар хороший.

— Запрашивай за джинсы побольше. Это ведь, Светик, для тебя интересно — излишки твои.

— Ясно.

— Но и не зарывайся в цене…

Фин-Ляляев вдруг чует, что в той комнате (в квартире две комнаты) кто-то есть. Тонкие ноздри старого спекулянта зашевелились. Фин-Ляляев говорит негромко, но с укором:

— Светлана, в доме, мне кажется, мужчина…

— Да, — соглашается Светик, — и мне так кажется.

— Ты, девочка, с места в галоп. Уже завела мужика?

— Разве нельзя?

— Можно, но… — И Фин-Ляляев заводит свою обычную песню об осторожности и о милиции. И о морали тоже — о том, что женщина должна как-никак себя блюсти. От Светика он этого не ожидал — он даже сообщает ей доверительным шепотом, что сам он в трезвом виде не изменял своей жене никогда. Ни разу.

Светик успокаивает:

— Это не случайный мужик. Это мой мужик. Он будет помогать мне в комиссионке…

— А кто он?

— Да так. Бездельник. — И Светик добавляет, чтобы совсем успокоить: — Идемте глянем на него. Будете знать его в лицо. Хочешь не хочешь, вам иногда придется общаться.

Творец спит.

— Познакомьтесь, — улыбается Светик. И двигает творца острым кулачком в бок. Тот тут же садится.

— А?.. Что?.. Зачем? — вскрикивает он. Нервная натура.

Светик говорит ему:

— Сиди спокойно. И подай руку. Знакомься.

Старый Фин-Ляляев церемонно произносит: «Здравствуйте, молодой человек», — после чего начинает важничать, впадая в роль крупного спекулянта на закате жизни — матерого, умного, отца родного для начинающих.

— Будем, стало быть, вместе трудиться, молодой человек?

Игорь Петрович кое-как приходит в себя.

— Да, — отвечает он тихо, — попробую.

— А кем работаете?

— Бездельник он, — перебивает Светик. — Бездельник. Из тех недоношенных, что торчат в Москве на каждом углу… Вообразил себя интеллигентом. Писателем!

Игорь Петрович от неожиданного хамства пошел красными пятнами. Но молчит. Он сидит в постели голый по пояс, прикрыв нижнюю половину простыней. Ему не по себе.

— Кофе бы выпить, Светик, — говорит он.

— Вот именно, — подхватывает Светик с оттенком приказа. — Вставай. И свари-ка мне кофе.

Фин-Ляляев важно скрепляет:

— И мне.

Они вновь говорят о ценах — они продолжают отдельный свой разговор. С начинающим спекулянтом не принято церемониться. Прозаик встает и кое-как натягивает брюки. Глядит на мир сусликом. «С-собаки», — думает он.

— Он у меня молодец, — хвалит Светик. — Сходить, принести, сбегать в магазин — все умеет. Прекрасно варит кофе.

— А как у него с головой? — спрашивает Фин-Ляляев.

— Так себе… Но исполнителен.

Пьют кофе на кухне. Фин-Ляляев, прежде чем уйти, вновь поучает:

— Главное, дети, умейте выкручиваться. Ни в коем случае меня не называйте — в лицо, мол, помню, а знать не знаю…

* * *

— Вот, — говорит Светик. — Виля и Валя Тонкоструновы. Какая изысканная фамилия, а? — Она показывает Игорю Петровичу бумажку. — Видишь — это их адресок.

— Мы полезем за иконой в квартиру? — Прозаик холодеет.

— А ты умеешь?

— Нет.

— Я тоже. Обойдемся без воровства.

Глава 3

Вечером (они, как обычно, сидят у телевизора) Тонкострунов говорит жене:

— Я познакомился с женщиной, когда ехал на работу. Довольно милая женщина.

— Работает рядом с вами?

— Возможно… Мы вместе ехали. Скучно трястись в автобусе — вот и поболтали.

Валя Тонкострунова тоже вспомнила своего сегодняшнего случайного попутчика, но рассказать ей нечего — моложавый мужчина лет тридцати пяти молчал и смотрел на Валю долгим печальным взглядом.

— Скучаю я по Сережке, — говорит Валя.

Муж кивает, делая звук телевизора чуть потише:

— И я скучаю.

Тонкоструновы сравнительно молодая пара. Сережка — их семилетний сын. Папа и мама много работают, и, чтобы им было полегче, несколько дней среди недели Сережка живет у бабушки. А бабушка — на другом конце города.

На следующий день (опять в автобусе) попутчица вновь ведет с Тонкоструновым долгий разговор — молодая женщина, по-видимому, не слишком счастлива в жизни. И наивна. Она верит в некое родство душ. Она мило и так забавно настаивает на том, что найти родственную душу в наш торопящийся и бурный век невозможно. Она непосредственна. Она словоохотлива. Вечером (у телевизора) Тонкострунов уже не докладывает жене о разговоре с попутчицей. Он только вдруг замечает:

— Знаешь, Валя, оказывается, найти родственную душу совсем непросто.

— Какую душу?

— Родственную. Ну как вот мы с тобой нашли друг друга — это ведь не всем удается.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего — некоторые люди вот так и живут и маются в одиночку.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза