В нашей жизни все происходит наоборот. В большинстве своем мы бодрствуем, ум, рассудок, память и т. д. работают превосходно, но сердце при этом спит. Отключено — как холодильник, у которого вилка вынута из розетки. Мы принимаем решения, читаем книги, считаем себя верующими людьми, но рационально, под водительством нашего рассудка или подчиняясь целесообразности… А совесть, о которой преп. Андрей Критский в своем Великом каноне восклицает, что"ея же несть в мире нужнейши", дремлет в каком-то параличе.
"Способность чувствовать то, что чувствует другой, и отозваться на другого, будто это ты сам" — вот качество, которое митрополит Антоний (Блум) называет"основным признаком человечности". У нас же не получается как раз это, хотя все остальное уже, кажется, в порядке.
Проснувшаяся совесть заявляет о себе тем, что человек начинает чувствовать Бога… Именно чувствовать — как холод, жару, как свет. Чехов увидел главное, он разглядел, что совесть — это что-то, ощущаемое нашей физической природой. Присущее нам от рождения, вне зависимости от того, как и кем мы воспитаны. Наверное, это то, о чем думал Тертуллиан, когда писал, что душа человеческая naturaliter christiana, т. е. христианка по самой своей природе. Совесть, по Чехову, уподоблена цыпленку, который уже пищит, хотя еще не вылупился из яйца.
Она, а следовательно, и чувство Бога, ибо одного без другого все-таки, наверное, не бывает, укоренена в глубинах того, что в Библии называется словом nephesh, т. е."душа"или"жизнь", иными словами, — в глубинах нашей плоти и крови, в самом кровотоке, в дыхании, в суставах и мозгах, о которых упоминает апостол Павел (Евр.4,12), и в костях, ибо не случайно к ним обращается Бог устами Иезекииля (37,4). Но, чтобы цыпленок запищал, яйцо надо высидеть, в течение достаточно долгого времени согревая своим теплом. Кто может выполнить эту задачу?
Человек уже пришел в Церковь, вычитывает правило утром и вечером, постится, но в вере более всего ориентируется именно на ритуал. Пугается от того, что слегка нарушил пост, но не видит, что грубость, эгоцентризм, обидчивость, злоба и т. п. много хуже, чем съеденная вчера котлета. Ставит свечки и заказывает молебны, но не понимает, что измениться должно само жизнеотношение, погружается в ритуал, не стремясь ничего менять в жизни. Читает акафист с тем, чтобы муж или сын перестали пить, но не старается изменить хотя бы что-то в сложившихся дома отношениях, и т. д.
Где искать выход из этого положения? Думается, что раскрыть сердце человеческое может прежде всего искусство. Художественная литература, музыка, особенно Бах, Моцарт или Шопен и вообще искусство в целом. Художественное слово доходит до тех слоев в глубинах нашего"я", куда иногда абсолютно нет возможности добраться никаким другим способом, музыка как ланцетом вскрывает сердце и иной раз абсолютно неожиданно дает нам возможность увидеть те горизонты, о существовании которых мы даже не подозревали. Все это до такой степени хорошо известно всем и каждому, что, казалось бы, об этом можно вообще не говорить. Однако напоминать об этом приходится.
Дело в том, что приходящие сегодня в Церковь люди, христиане нового поколения, отвергнув свой атеизм, как правило, вместе с ним отказываются и от культуры, перестают ходить на концерты и в музеи, читать книги и бывать в театрах. Это приводит к тому, что человек, формально вошедший в Церковь, становится после этого не добрее, а, наоборот, жестче, мрачнее, суровей и даже агрессивней.
"Раньше у меня столько дел было, театр, книги, кино, — говорила одна девушка, — а теперь поверила в Бога, придешь в воскресенье с обедни и делать дома нечего, так и лежишь весь день на постели". Вот — еще один из феноменов постсоветского бытия, даже православная вера (вера преп. Сергия и матери Марии!) и та становится разрушительной, если человек, обращаясь к ней, не отказывается от своей советскости.
Одних писателей или композиторов они отвергают за то, что те не верили в Бога или вовсе не были православными, других — что хотя и верили, но не были церковными людьми, третьих — еще за что-то другое. В результате, приходя в Церковь, они находят там не Бога, а дисциплину. Что же касается человека, то его они оценивают не по тому, что представляет его сердце, а по чисто формальным признакам: ходит ли он к обедне, у кого исповедуется и проч. Найдя в православии (а равно и в любом другом исповедании) подходящую для себя систему взглядов, человек закрывается и теряет восприимчивость к новому. При том, что спящая совесть его так и не успела проснуться.
***
Все это было бы вообще очень грустно, если бы мы не верили в Бога, который действительно может всё. Который в силах разбудить спящего и дать возможность человеку взглянуть на мир вокруг не чужими, а своими собственными глазами, вдохнуть воздух полной грудью и почувствовать наконец, что Он, Бог, больше любого о Нем представления, и понять, что главный Его дар, врученный нам, людям, это наша человеческая совесть,"ея же ничтоже в мире нужнейши".