– Об этом тебе лучше расскажет Берд, я пока коротко отвечу: свобода необходима Творцу. Только Творцу. Всё остальное и все остальные должны руководствоваться законами и установлениями. Ибо несовершенно создание Саваофа и… Князя Тьмы; оно не способно правильно распорядиться свободой. Да, Иисус, приходится признать, что не только Саваофу принадлежит авторство. В патент творения человека следует вписать имена Меона и частично Люцифера.
– Ты дал пищу для размышлений. Спасибо.
– Иисус, я, как ты знаешь, уже стар и, увы, быстро утомляюсь. Может быть, мы прервемся?
Иисус извинился и нежно обнял старика. Дар даже прослезился от такой ласки. «Ты очень похож на Отца», – прошептал он. – «Жду тебя завтра».
Картина восьмая
Иисус уже давно отказался от покореженной скорлупы-автомата, а в минуты воспоминаний о детском увлечении даже стыдился прежней забавы. Теперь он, подобно Михаилу, Гавриилу и Серафиму, пользовался крыльями, которые вырастали в тот же миг, когда наступала в них нужда. Он решил наведаться в свой укромный уголок, где был сымитирован участок Земли. Почему-то именно перед встречей с Даром ему захотелось послушать тихий разговор речки с соснами, а, посчастливится, и рулады курского соловья. Иисус был уверен, что Серафим оставил певуна в кустах черемухи. И шмель, шмель, улыбнулся Иисус, как всегда, роется в лепестках цветов, вертя пружинистой попкой. Иисус уже совсем собрался взлететь, как услышал в эфире голос Дара:
– Ты не передумал, придешь?
– Я опасался быть слишком назойливым. Лечу, в прямом и переносном смысле, на крыльях!
– Иисус, я не один. У меня в гостях Берд. И он хочет с тобой повидаться и поговорить. Ты не против?
– С какой стати я буду против? Напротив, рад встрече с ним.
Берд стоял у окна, откуда был виден сад. Он подергивал правым плечом, и Иисус предположил, что они с Даром накануне, скорее всего, о чем-то спорили и, вероятно, не сошлись мнениями. Дар сидел в глубоком, сплетенном из прутьев, кресле, его шею окутывал желтый шарф. На столе, по левую руку, возвышались три стопки фолиантов. Одна из книг была раскрыта. Видимо, Дар перед приходом Иисуса пользовался ею. В комнате витал загадочный запах; Иисус предположил, что Дар, как и Гавриил, балуется трубкой. Оказалось, нет. Дар пояснил, что запах исходит от ладана, присланного ему в качестве презента с Земли. А это, показал он на флакон, мира. Тоже оттуда.
– Каких только чудес и какой только красоты не создал Творец на Земле! – восхищался Дар. – Помимо всего прочего оказался непревзойденным ботаником и садоводом, – продолжал он восхищаться, но, кажется, с долей ревности. – Мне удается путем селекции вырастить новые виды и сорта растений, однако, это всего лишь повторение заложенных в них когда-то свойств. Впрочем, я научился ускорять их эволюционный путь, совершенствовать некоторые виды, – теперь уже похвастался Дар. Но тут же безнадежно махнул рукой. – Саваоф просто оставил люфт для нас, смертных. Наблюдайте, изучайте, экспериментируйте!..
– Ты обещал рассказать о посещении Отцом Земли, – напомнил Иисус. – Какая нужда была в этом?
Дар потерся щекой о шарф, погладил раскрытые страницы фолианта:
– Мы рано прервали вчерашний разговор. Не договорили…
Он долго молчал, тер виск
– Дело в том, Иисус, что твой Отец очень страдает. Я не могу объяснить, зачем ему понадобился человек, но чувствую, что он связывает с ним далекие и исключительно важные планы. Какие именно, можно лишь строить догадки. И вдруг случилось то, что случилось: проект пошел не по тому пути и, более того, возникла угроза, что человек, зараженный бациллой темной свободы, окажется на службе у Меона. И, кажется, все идет к этому, Иисус.
– Из твоих слов явствует, что потенциал человека так значителен, что с ним надо считаться?
– Мы с Бердом склоняемся именно к этому. Но никто лучше Саваофа этого не знает. В том числе, и Меон. Но Меон догадывается. – Дар вновь потер виск
– Теперь уже поздно поворачивать назад. Я хочу знать всю правду, но не из-за любопытства, а чтобы помочь Отцу. Это не просто мой долг. Я весь дрожу от нетерпения подставить плечо и разделить Его страдания.
Дар выдохнул долго задерживаемый в легких воздух. Выдохнул со стоном. Лицо его сморщилось, от глаз к вискам рябью пошли, будто повеянные ветерком, паутинки морщин, губы задрожали. И весь он, показалось Иисусу, вмиг уменьшился, посерел, сник, как подмороженный нечаянным ночным морозцем весенний узенький листочек лиственницы. Иисусу стало жаль его, и он решительно поднялся: