Если бы он сейчас попытался как-то осадить или пошутить, Лариса бы тоже нашлась, что ответить. Но вопрос был задан без издевки и какого-то скрытого подтекста, что заметно остудило взметнувшуюся в Ларе ярость.
- Не знаю, - она села напротив него, даже не задумываясь, что впервые за очень долгое время оказалась настолько близко, и не испытывая по этому поводу никаких эмоций. – Мне кажется, что она вот-вот дойдет до ручки и сорвется.
Чернышов побарабанил пальцами по столешнице, о чем-то раздумывая.
- Баба на стороне?
От грубоватой прямоты его формулировки Лариса только хмыкнула, но согласно кинула. Хотя и могла бы пройтись по тему множественности этого понятия.
- Только прошу тебя - не лезь. Пусть она хоть раз сама разберется.
- Она мне не чужая, - по тому, как Саша несогласно передернул плечами, обтянутыми белым хлопком, сразу становилось понятно, что так просто он это не оставит.
- Она и мне не чужая. Но если вмешаешься, потом всю жизнь будет думать – правильно сделала или нет. Надо, чтобы Ира сама решила, не тяни ты её и не подталкивай. Если поймет, что сможет дальше так жить, не лезь. А нет - сама попросит, если будет нужна помощь.
Лариса поднялась вслед за своим гостем, чувствуя какую-то крайнюю моральную усталость от этого разговора. Вроде, всего минут двадцать, как он пришел, а она чувствует себя так, как будто пару суток без сна и отдыха проработала.
И, сама того не заметив, протянула руку, хватаясь за его запястье. Как будто так Сашку можно было удержать от принятого решения…
Наверное, и для него её готовность пойти на физический контакт сильно удивила. Во всяком случае, взгляд, который он опустил на её пальцы, касавшиеся края манжета его рубашки и только самыми кончиками лежащие на коже, был явно озадаченным.
Да и сама Лариса с не меньшим изумлением смотрела на их руки. Наверное, потому что именно сейчас очень четко и ясно вспомнила, когда последний раз сама тянулась к нему, спеша прижаться, почувствовать тепло. Да и просто банально понять, что Сашка жив и здоров. Что он рядом с ней…
14 лет назад
Время тянулось, как резиновое, и Лариса уже начала пританцовывать на месте. И от нетерпения, и пытаясь спастись от окончательно распоясавшихся комаров, беспардонно глодающих её ноги. Подлые насекомые летели в атаку стройными рядами, что только усиливало Ларкино негодование. И заставляло покрываться ноги крупными красными пятнами.
Эх, и почему у нас не принято встречать мужчину с цветами? Сейчас хоть было бы чем отмахиваться…
Но и зверство кровососущих, и соседство прикорнувшего на соседней лавочке довольно ароматного дяденьки подозрительной наружности не отвлекали от главного – высматривания поезда.
Понятно, что о прибытии сообщат за несколько минут.
Если диспетчер не отвлечется на что-то другое.
Да и пропустить его Лариса точно не сможет, и все равно разве что не подпрыгивала на месте, пытаясь рассмотреть – не катится ли вожделенный «голубой вагон»?
О том, что Сашка приезжает, Лара узнала буквально несколько дней назад и до сих пор жила в какой-то странной смеси эйфории и иррационального страха.
Ведь ему служить ещё год, почему сейчас?
Девушка успокаивала себя мыслью, что это увольнительная, но как-то слабо это помогало.
Потому что не слышала, чтобы кто-то из их ребят, попавших на Кавказ, приезжали в такие вот отпуска.
О его ранении она знала, и до сих пор, когда вспоминала, как зареванная Ириска прибежала к ней, захлебываясь словами, одновременно плача и пытаясь успокоить, в груди начинало противно покалывать. И коленки становились какими-то пустыми. Вроде, и есть у неё ноги, но держать они отказываются.
Даже сейчас, стоило об этом подумать, в висках больно заломило, а в груди почему-то стало не хватать воздуха.
Наверное, потому что именно тогда Лариса четко поняла, что он на войне.
Не на той, которую показывают по телевизору, а на настоящей.
На той, где людей убивают, и они уже никогда не возвращаются. Живыми.
Потому что «груз двести», может, и привезут. Если будет что привозить.
Слухи по городу и так ползли самые страшные. Про изуродованные тела, которые и опознать-то почти невозможно. Про тех, кто просто бесследно пропал, и когда родители этих ребят пытались узнать, что с их сыновьями, комиссары отводили глаза и преувеличенно бодро убеждали, что ребята найдутся. Не могут не найтись. Но время шло, а…
Той ночью, слушая сонное дыхание оставшейся на ночь подруги, Лара странно и резко повзрослела. Ведь он там, где убивают и умирают. И, получается, ему тоже, скорее всего, приходится…
Нет, особым идеализмом или наивностью она не страдала, но только теперь окончательно дошло, где именно находится Саша, и что там происходит. Как и то, что он, наверное, тоже изменился. Не в смысле их любви – в ней Лара была уверена просто железобетонно, да и как можно в этом сомневаться?! – а в том, что это меняет людей. Она сама за сотни километров от тех мест, и то её эта война уже поменяла. Ежедневный страх, который был в первые дни, а потом немного притупился, всколыхнулся с новой силой.