– Нет. Но котлет и мясорубки она все-таки важнее.
– С тобой невозможно разговаривать…
– Разве я просил со мной разговаривать?
Елена молчала, что-то обдумывая. Борис почувствовал, что, если она скажет «вместо того, чтобы…», он разобьет не стакан, а часы или шкаф.
– Работал бы по вечерам, вместо того, чтобы с игрушками возиться, – сказала она.
– Закрой дверь! – с металлическим звоном произнес Борис. Елена убрала голову.
– Ненормальный, – сказала она в коридоре.
Станешь тут ненормальным!
Борис оттолкнул папку и ушел из-за стола. Лег на диван. Под бок ему попал фотоаппарат, но Борис не пошевелился.
Раздражение постепенно угасало. Несмотря на все неудачи, было сегодня и что-то хорошее. Воспоминание о нем прогоняло досаду. Хорошее – это мальчишка с большой клеенчатой сумкой. Он сидит на скамейке и ногой чертит на песке часы. Задумчивый и озабоченный. Лицо у него в тени, а волосы насквозь просвечены солнцем, просто горят… Человек и солнце. Интересно, как получится снимок? Но вообще-то не в снимке дело…
Ви-талька…
Как он вцепился в рукав, когда проходили мимо этих юных ведьм, карауливших его у подъезда! Вцепился и сам не заметил. «Вы какие сигареты курите?..» Однако ведь он не похож на трусливого нытика. Не похож. Иначе Борис хмыкнул бы и прошел мимо. Но злой, раздосадованный отъездом Воронцова, Борис все-таки не прошел. Почему? Ну… нипочему. Взял и остановился, вот! И хорошо. Если бы не эта встреча, день был бы совсем испорчен.
А теперь день не был испорчен.
5
Когда был ремонт, комнату белили не кистью, а распылителем. Краска оседала на штукатурке крошечными пузырьками. Пузырьки полопались, и на них остались на стенах маленькие колечки. Их много-много. Только заметить их можно, если разглядывать стену очень внимательно.
Виталька стоит и разглядывает. Больше заняться все равно нечем.
Колечки похожи на лунные кратеры. Кроме них, на штукатурке есть большие бугорки, маленькие кочки, трещинки, и все это напоминает поверхность Луны. Такой она выглядит на рисунках и фотографиях.
В Витальке борются два чувства. Ему хочется провести среди лунных гор прямую ровную дорогу, но жаль разрушать кольцевые кратеры. Он стоит и думает. Нет, дорога все-таки нужна, а кратеров останется еще много. Виталька ногтем ведет по краске твердую линию.
– Еще новости! Теперь он стену уродует! – голос у мамы громкий и суровый. Виталька отдергивает палец и заталкивает руки в карманы – подальше от лунных цирков и дорог.
– Сию же минуту вынь руки из карманов!.. Стой как следует! И не тереби штаны, скоро бахрому сделаешь! И нечего горбиться, не старик!
Виталька опускает руки. Спорить бесполезно и опасно. Счастье и так висит на волоске. На паутиночке…
Борис был прав: если уж начинается невезенье, значит, на целый день.
Когда Виталька, разгоряченный и взъерошенный, примчался с хлебом домой, мама уже ушла. На столе он увидел записку: «Не смей никуда уходить, пока не вернусь».
Уже тогда Виталька почуял, что дело худо, но всей опасности еще не знал
Мама вернулась около семи. Наверно, заходила к отцу в техникум. Лицо ее было хмурым, а движения размашистыми. Она сняла и бросила на спинку стула свой форменный жакет – по комнате прошелся ветер.
После этого, не глядя на Витальку, мама грозно произнесла:
– Мало того, что он лодырничает полдня и не может сходить за хлебом! Он еще и драки во дворе устраивает!
– Они сами первые… – начал Виталька.
– Не ври, – деревянным голосом сказала мама. – Вместо того, чтобы помалкивать, он еще учится врать! Полина Львовна своими глазами видела, как ты зверем налетел на девочек! Велико геройство!
В душе у Витальки закипел расплавленный металл.
– Полина Львовна – ябеда! Она всегда про всех сплетничает!
Мама круто развернулась и стальным взглядом пробила Витальку навылет.
– Я не знаю, ябеда Полина Львовна или нет, – отчетливо сказала она. – Я точно знаю другое: девочки играли в классы, а ты ни с того, ни с сего кинулся, разогнал их и выдрал буквально полкосы у Вики Лунцовой. Что я завтра скажу на работе ее отцу?
– Полкосы! – Голос у Витальки стал тоненьким и зазвенел. – Я чуть-чуть только дернул! А она тоже… по больному колену вон как пяткой саданула. Теперь нога не сгибается.
– А ей и незачем сгибаться, – уже спокойно отозвалась мама. – На прямых ногах стоять в углу гораздо удобнее.
– Что? – шепотом спросил Виталька.
– То, что слышишь. – Мама крепко ухватила его за плечо, подтолкнула и уверенным движением задвинула в угол между диваном и тумбочкой с приемником. Носом к стенке.
– Вот так и стой.
От жуткой обиды и унижения Виталька заревел. Правда, не очень громко, сдержанно, однако слезы уже не цеплялись за ресницы и сыпались теплыми горошинами.
– Напрасно гудишь, – сказала мама.
Виталька и сам знал, что напрасно, только не мог удержаться. Но после маминых слов слезы исчезли. Виталька из упрямства поревел еще полминуты и наконец произнес жалобно-возмущенным тоном:
– Маленький я, что ли, в углу стоять?
– Нет, – сказала мама, – не маленький. Маленькие стоят час или два, а ты будешь три.