Если убрать слова-обманки, рассчитанные на усыпление бдительных сотрудников издательства и цензуры (они выделены в тексте курсивом), то станет ясно: Стругацкие формулируют целую программу воспитания «человека космического» из «человека традиционного» с помощью литературы. Программу, которая предназначается для изменения не только «отсталого буржуазного мировоззрения», но еще и не менее традиционного, а значит, столь же отсталого мировоззрения советского.
У Саймака столкновение людей с «Посещением» наводит на грустные мысли о скверных свойствах земной цивилизации; концовка счастливая, но есть о чем печалиться: люди в большинстве своем реагировали на Посещение либо глупо, либо зло. У Стругацких в сходной ситуации «Пикника» звучит пессимизм куда как более горького вкуса. Их «воспитательная программа», заявленная тремя годами ранее, находит для себя слишком мало простора. Применить ее затруднительно. Отдача от нее пока не особенно велика. Блистательных перспектив не видно. Почему? Мнение Стругацких – виновата слабость самого «человеческого материала». Иначе говоря, состояние человечества слишком запущенно, а возможности эмансипации человеческого разума слишком незначительны. Обычные люди и даже высокие интеллектуалы, столкнувшись с чудесной возможностью продвинуть цивилизацию на несколько уровней выше, вместо этого… портят то, что у них уже есть.
Именно это мнение и прозвучало в «Пикнике».
Повесть представляет собой развернутый обвинительный вердикт. Только адресуется он не СССР, не «капстранам», а всему миру. Удручающая картина мира, нарисованная в декорациях городка Хармонт, расположенного где-то в Канаде или Австралии, имеет всеобъемлющий характер. Люди очень мало думают о будущем, в людях очень мало благородства, бескорыстия. В их идеалах и мечтах слишком много места занимает материальный комфорт, «бутылки, кучи тряпья, столбики цифр». И даже лучшие из них представления не имеют, как исправить мир к лучшему.
Власти заняты опасными экспериментами с новым оружием. Для них возможность добыть новую смертоносную начинку к бомбе – чуть ли не самое важное в Зоне. Так, безответственное стремление военно-промышленных структур заполучить «чудо-оружие» приводит к большой аварии в неких Карриганских лабораториях.
Люди обычные, населяющие Хармонт и не имеющие отношения ни к властям, ни к исследователям, просто пытаются выжить. Заработать… выпить… выжить… Для простых хармонтцев «мысли о высоком» – нечто лишнее, они в голову-то не приходят…
Наука занимается частностями и служит власти. Редко кто из ученых поднимает голову от лабораторного стола и смотрит в будущее. В жизни главного героя, сталкера Рэдрика Шухарта, был всего один такой пример – советский ученый Кирилл Панов. Именно он дал сталкеру хоть какую-то надежду, хоть какие-то правильные слова, возвышающие его над загаженной реальностью… Но даже для мира науки Панов, скорее, исключение. Много там «прикладников» и мало тех, кого интересует чистое знание.
Итог: мир, нарисованный в «Пикнике на обочине», настолько безнадежен, что авторы выносят ему самый страшный приговор устами главного героя: «Он – (Рэдрик Шухарт. –
Выжечь. Автогеном. Напалмом! Или, как в повести «Хищные вещи века» (1965), – воспитать детей в правильном духе, а взрослые уже безнадежны. На кой они такие?
Сами авторы повести в разное время и при разных обстоятельствах давали краткие «подсказки» к ее верному прочтению.
Так, Аркадий Натанович ясно выразил ее смысл. «Мы однажды увидели место, на котором ночевали автотуристы, – в одном из интервью сказал Стругацкий-старший. – Это было страшно загаженное место, на лужайке царило запустение. И мы подумали: каково же должно быть лесным жителям?.. Нам понравился этот образ, но мы прошли мимо, поговорили, и лужайка исчезла из памяти. Мы занялись другими делами. А потом, когда возникла идея о человечестве, – такая идея: свинья грязи найдет, – мы вернулись к лужайке. Не будет атомной бомбы – будет что-нибудь другое. Человечество – на нынешнем его массово-психологическом уровне – обязательно найдет, чем себя уязвить… И вот, когда сформировалась эта идея, – как раз подвернулась, вспомнилась нам загаженная лужайка».