- Мне кажется, что вы несколько преувеличиваете. Еще земляники?
- Нет, благодарю вас.
- Тогда стаканчик этого "брюйи", которое мне кажется превосходным. Си, си, мораль это позволяет.
После того, как они достаточно быстро ликвидировали первую бутылку (а их было три), Лоней гневно хлопнул себя по ляжкам:
- Этот Корбе в конце концов доведет меня, вы увидите, клянусь Богом!
- Корбе?
- Архитектор, инспектор Парижа, который в 1784 году составил проект сооружения большой площади в честь Людовика XVI с общественными садами, фонтанами и садовыми лужайками, и вот эта площадь должна была простираться до Порт Рапе. То есть, до сих пор, мсье! Разве это не возмутительно!
- До мозга костей, - сказал Тюльпан, который, несмотря на ответственный момент, нажимал на раков.
Некоторое время раздавался только хруст их панцирей...Затем он принялся за цыпленка и спросил:
- А почему я здесь, господин директор?
- Вы этого не знаете? Ну, а я тем более. Королевские эдикты об аресте всегда немы относительно причин ареста. Гм! И относительно сроков ареста также.
- Что? Вы хотите сказать, что я тоже могу провести здесь сорок лет?
- Для нашего времени это не характерно, - сказал начальник тюрьмы не без ностальгии. И затем после некоторого молчания добавил: - Вы действительно не знаете, почему оказались здесь? Это могло бы мне кое-что подсказать относительно срока вашего заключения.
- Это тайна для меня. Скажите, - и он осторожно, делая вид, что это совершенно не существенно, спросил, - А не могло это случиться из-за того, что я кого-то убил? Гм! Ну, например, если мы крепко выпили и я даже не заметил этого.
После этого последовал категорический ответ:
- Мой друг, если бы вы убили кого-нибудь, то вы находились бы не здесь, а в Гран Шатле или в Бисетре, с веревкой на шее и языком, высунутым наружу на радость мухам.
- Вы доставили мне большое удовольствие, доказав, что я никого не убивал, - лицемерно заявил Тюльпан, который в этот момент рассматривал молочного поросенка и обнаружил в нем большое сходство с генералом Рампоно.
- Не написали ли вы какую-нибудь книгу, призывающую к мятежу?
- Я думаю, что я бы вспомнил, несмотря на то, что некоторое время был болен.
- Может быть, это была непристойная книга?
- Этого не может быть.
- Тогда вы могли кого-нибудь оскорбить. При это не так важно, кто это был. Мсье Линге, журналист, который провел здесь некоторое время, незадолго перед этим написал, что для того, чтобы угодить в тюрьму, вполне достаточно оскорбить министра, если только он не ваш слуга.
- Мсье, мне кажется, что я за свою жизнь никогда никого не оскорбил, за исключением одного человека, который сейчас мертв, - сказал Тюльпан, внимательно разглядывая голову мо лочного поросенка.
Тем временем начальник тюрьмы поднялся.
- Сохраняйте терпение, мсье, - сказал он, - также, как это делаю я. В конце концов, разве я не заключен в эти стены вот уже четырнадцать лет?
Затем, вежливо откланявшись и уверив Тюльпана, что сделает все от него зависящее для того, чтобы его пребывание на отдыхе было приятным, он спросил не знаком ли Фанфан с кем-либо из власть имущих, кто мог бы вступиться за него.
- Ну, конечно же, черт возьми!
Вот почему, когда час спустя ему принесли все необходимое для письма, Тюльпан, который наконец-то сообразил, кто же прислал ему инкогнито такое роскошное угощение, написал письмо единственному могущественному человеку, которого он знал, - герцогу Орлеанскому.
4
Кончилась чудесная весна, прошло засушливое лето, наступила осень, заблестевшая каплями дождя на оконной решетке, за ней пришла холодная зима, когда приходилось, присев на корточки, греться у слабого огонька в камине, снова пришла весна, а Тюльпан был все на том же месте в башне Свободы.
Прошло больше года! Развлечения: партия в мяч с неким Тавернье, единственным из семи заключенных, пользовавшимся такой же, как и Тюльпан, привилегией вероятнее всего за свою выслугу лет: он находился здесь с 1759 года, так как обвинялся в участии в заговоре Дамьена против Людовика XV. Провести в тюрьме тридцать лет! Ничего удивительного, что он часто впадал в хандру, так что даже просто с точки зрения поддержания гигиены следовало продолжать играть с ним в мяч. Этим обстоятельством определялись границы их отношений. Они никогда не вели между собой никаких разговоров.