– На работе только. Но не очень близкие, правда…
Сейчас я вспомнила Олю и Галю и гадаю – придут или не придут? То есть я уверена, что придут – но вдруг нет? И через минуту сама уже отвечаю себе – нет, не придут. Никто не придет, никто не захочет связываться.
– А работаешь-то ты где?
– В «Аэрофлоте».
– Ни хрена себе! Неужели стюардесса?
– Бортпроводник, да.
– То-то я смотрю – чистенькая какая! Ну надо же!
– Правда стюардесса? – изумленно глядя на меня, спросила другая, та, что на татарку похожа.
– Правда.
– Никогда не видела живой стюардессы!
– Ладно тебе, Дилька, что они – не люди что ли? Две руки, две ноги. И тут сидят!
Брюнетка захохотала. Я вся сжалась от этого ее хохота.
– А наркоту – что, возила, что ли?
– Я…
– Погоди, – прервала меня Юля. – Ты новенькая. Первый день, первый раз. Тут у каждого свое. Хочешь – рассказывай, хочешь -не рассказывай, тебя к этому никто не принуждает. Но прежде подумай. Мое дело – предупредить, а там как знаешь.
– Юля, правильная ты наша! Я же не стучу, это все знают. Ладно, ты и правда подумай, что говорить, а что нет! Ну все, девочки, я -спать.
Брюнетка полезла наверх. Большинство тех, чьи лица я так еще и не успела толком рассмотреть, занялись своими делами. Вокруг меня на койке образовалась крошечная мертвая зона. Но я боялась шевельнуться, чтобы не столкнуться с телами, не встретиться с их глазами, с этой новой для меня жизнью. Наконец поняв, что надо что-то предпринять, вопросительно посмотрела на Юлю.
– А мне что сейчас делать?
– Сейчас – ничего. Сиди пока. Устала?
– Да, очень.
– Коек у нас тут на всех нет – четыре места всего. Спят по очереди. Жди тут, если никто тебя к себе не пустит. Без вещей до утра проживешь. Не передадут тебе ничего – решим вопрос. В туалет хочешь – вон там. Привыкай – тут стесняться не положено. Курить надо тебе?
– Нет, я не курю.
– Закуришь, – сказала брюнетка из-под потолка. Потом свесилась с койки и сказала: – Полезай на шконку ко мне. Пущу для первого раза. Поспи. Проснешься – осознаешь.
Я опять взглянула на Юлю, она кивнула, и я послушно полезла наверх.
– Давай, вались, места много – тут и по трое спят.
– А тебя как зовут?
– Лена. Эх, помнешь красоту – хорошая блузочка! Ладно, ложись, не брезгуй – пользуйся моментом!
– Спасибо тебе.
– Спи. В тюрьме самое счастливое время – сон. Когда не видишь ничего этого и не думаешь ни о чем… Спи, думать завтра будешь. Сожми зубы и спи. И не реви, если что, – мне спать не мешай!
– Я не реву. Это свет в глаза бьет…
– Свет всегда есть. Ради тебя выключать не будут – привыкай, не дома. Отвернись, зажмурься и спи. Все, с новосельем!
Она вытянулась рядом со мной и моментально заснула. Я лежала еще какое-то время, неотрывно глядя на лампочку – глаза слезились от света, я хотела заплакать, – но слез не было. Не осталось сил даже на слезы. Все было – как сон. Утро, день и вечер разделяли столетия – невозможно поверить, что всего десять часов прошло. Внизу кто-то ходил. Кто-то что-то говорил – я не вслушивалась. Это была чужая жизнь, и я боялась с ней слиться, признать ее своей и поверить, что так теперь будет всегда. Но лучше уж думать об этом, чем о Валере. К счастью, сил у меня оставалось уже совсем мало – и в конце концов я уснула. Главное я уже поняла – надо дожить до завтра, а там видно будет.
…Когда прошла неделя, мне уже казалось, что я живу здесь давным-давно. Что всегда жила и буду жить здесь. День сегодняшний в тюрьме бесконечен. Он тянется и тянется – и хотя, казалось бы, все все время думают о прошлом, о воле, мечтают о будущем, говорят о том, что было и как станет – но на самом-то деле живут сейчас. А сейчас – это тюрьма, и кроме нее, на свете нет ничего, все остальное призрачно и очень-очень далеко. Главное – тут выжить, в эту минуту, в эту секунду. Потому здесь так ценят сон – это я уже поняла. Сон – единственное место, где нет тюрьмы.