Шли дни, летели ночи. И вот в одну из ночей настали заморозки. В ту ночь Катайя легла спать рядом с медведицей, и та не отогнала ее. Когда Катайя тихо растянулась около медведицы, та подняла морду и обнюхала лицо Катайи, словно поцеловала.
Запах медвежьего дыхания запомнился Катайе на всю жизнь. И дрожь недоверия, которую она все еще чувствовала в медвежьем уме. И чувство облегчения, когда бурая подруга приняла ее, узнав прикосновение
Вскоре после этого медведица начала рыть зимнюю берлогу под корнями большой ели, откидывая землю на несколько шагов, а Катайя помогала ей – она раскидывала землю, повинуясь мысленному приказу медведицы. Она собрала еловую хвою, ветки низкорослой полярной березы и остро пахнувшего багульника, пучки вереска, траву и мох. А еще последние, подмороженные грибы
Тишина росла, и Катайя росла вместе с ней. Ум медведицы наполнил тесное зимнее логово, и своим умом Катайя сосала его, откусывала кусочки, усваивала, а семя
Катайя впитывала в себя ум медведицы. Она сосала его, как медвежонок сосет грудь матери, и крохотные частицы тела Катайи перестраивались, становились другими. Заживо погребенная в берлоге, Катайя должна была умереть от жажды и ядов собственного тела, но те силы, которые управляли умом и телом медведицы, теперь правили и умом Катайи, и нечистоты ее тела превращались в телесные силы, а телесные силы превращались в сон. И все время разум бурой подруги подкармливал
Катайя спала, спала и медведица, положив морду ей на плечо.
В середине зимы Катайя проснулась.
На секунду ее охватил удушающий страх. Покрытый изморозью потолок из сплетенных корней был всего в пальце от ее носа и глаз, а в воздухе сгустился запах багульника, земли, выделений и зверя. Она лежала, прижавшись к медведице, словно вросла в ее мех. От слабости и головокружения ее тошнило. Медведица забеременела еще в середине лета, и теперь
С великой осторожностью Катайя выползла из засыпанной снегом берлоги, оцарапав пальцы о край, обледеневший от их дыхания. Она знала, что, если оставить снежную дверь открытой, медведица может проснуться, и засыпала ее за собой, а хозяйку берлоги вновь убаюкала
Затем она выпрямилась, поглядела на небо и подумала, что Акка Исмия, наверное, ждет ее.
Катайя шла к деревне, от голода едва волоча отяжелевшие ноги. Вся покрытая грязью, худая, как скелет, она пахла растертыми кровными сестричками,
Ее ноги в истрепанных лаптях не чувствовали холода заснеженной тропы. Ее ум был и пуст, и полон. Катайя остановилась на своей любимой лужайке, где снег уже давно занес муравьиную тропу. Она вспомнила, как играла здесь всего несколько лун назад, и не узнала ту, прежнюю Катайю.
У тропы возвышался большой муравейник, и Катайя поняла, что женщины племени своей
Она посмотрела на муравейник, и
Катайя устало улыбнулась. Понимая, что это гордыня и злоупотребление
Катайя выпрямилась и вздохнула. Она вновь пустилась в путь домой, но шаги ее теперь сделались быстрее.
Навстречу ей вышла Акка Исмия. Она, конечно, уже знала, что Катайя ушла от медведицы.