Пока он чистил руки песком, один из верблюдов вдруг гортанно взревел. Мунгари вскочил и развернулся на звук, воздев повыше лезвие. Затем, устыдившись своего малодушия и чувствуя, как Дрисс наблюдает и смеется над ним (хотя тот ничего не видел от боли), он пинками перевернул его на живот, и юноша конвульсивно задергался. Мунгари понаблюдал за корчами, и его посетила новая мысль. Было бы приятно совершить крайнее бесчестье над юным филала. Он бросился на него сверху; и на сей раз шумно, в свое удовольствие, предался наслаждению. В конце концов он уснул.
А на рассвете проснулся и потянулся за бритвой, лежавшей рядом на земле. Дрисс тихо стонал. Мунгари перевернул его на спину и долго водил лезвием по шее, пока не убедился, что горло перерезано. После чего встал, отошел и принялся снаряжать верблюдов в дорогу, заканчивая то, что начал накануне. Потом долго тащил тело к подножию холма и прятал его там среди камней.
Для того, чтобы довезти товар филала в Тессалит (в Таудени он бы не нашел покупателей), пришлось взять их
Трое французов вернулись в Трибунал, где новоприбывшие торговцы филали уже ждали их вместе с Эш-Шибани. События развивались, как обычно: сомнений в вине мунгари не было.
— Он ваш, — сказал комендант. — Делайте с ним, что хотите.
Филала рассыпались в благодарностях, посовещались с Эш-Шибани, который был старшим, и все вместе покинули Трибунал. Когда они пришли к мунгари, тот заваривал чай. Он взглянул на них, и озноб побежал по его спине. Он принялся вопить о своей невиновности; ему ничего не ответили, но под дулом ружья связали и бросили в угол, где он продолжал хныкать и всхлипывать. Спокойно они выпили его чай, сварили еще, а в сумерках выехали. Его привязали к одному из верблюдов, сами сели верхом и молчаливой процессией (молчаливой — если не считать самого мунгари) выехали из городских ворот в бескрайнюю пустошь снаружи.
Они ехали пол-ночи, пока не достигли места, в которое никто никогда не заезжал. Пока мунгари, привязанный к верблюду, неистовствовал, они выкопали нечто вроде колодца, а закончив, сняли человека, по-прежнему туго спеленатого веревками, и поставили туда. Всю яму они забросали песком и камнями, пока над поверхностью не осталась одна голова. В слабом свете юного месяца бритый череп без тюрбана скорее напоминал камень. Мунгари все еще умолял их, призывая Аллаха и Сиди Ахмеда Бен Мусу в свидетели, что он невиновен. С тем же успехом он мог бы петь песни — внимания на него обратили бы столько же. Они сразу же тронулись к Тессалиту; и вскоре слушать уже ничего не могли.
Когда они исчезли из виду, мунгари умолк и стал пережидать холодные ночные часы, ждать солнца, которое сначала принесет тепло, потом жару, жажду, пламя, видения. На следующую ночь он уже не знал, где он, не чувствовал холода. Ветер по земле задувал пыль ему в рот, пока он пел.
Слишком много внимания уделяется писателю и слишком мало — его труду. Какая разница, кто он и что чувствует, если он всего лишь машина для распространения идей? В реальности его нет он — ноль, пустое место. Лазутчик, засланный в жизнь силами смерти. Его основная задача-передавать смерть сквозь границу жизни, обратно в смерть.
Пол Боулз — рассказчик исключительной чистоты и честности. Он рисует мир, в котором Бог еще не стал человеком, а люди кажутся лишь элементом колоссальной драмы стихий. Его проза кристальна, а голос уникален. Среди американских мастеров рассказа Пол Боулз не имеет равных.
Джойс Кэрол Оутс