— Уходил и приходил.
— Три недели назад…
— Я не знаю, куда он ходит. Он вернулся дней десять назад.
Я не знаю, что еще сказать. Или спросить. Он посматривает на меня украдкой.
— Так я могу получить?
Мгновение я думаю, не шмякнуть ли склянку об пол, ведь что-то пошло не так, и я не могу понять, что именно.
— Пожалуйста. — Он подступает ко мне еще на шаг.
Я вынимаю ее из кармана — склянку, которую вытащила у него из-под матраса, пока он был с Муди. Он хватает ее, проверяет, не отлила ли я себе — мимолетное рефлекторное движение, — а затем отворачивается и пьет прямо из горлышка. Остатки человеческого достоинства заставляют его сохранять некоторую уединенность. Потребуется время, чтобы средство, принятое таким путем, подействовало, но другого у него, возможно, и нет. Он не поворачивается, уставившись на занавески.
— А где он сейчас?
— Я не знаю. Надеюсь, подальше отсюда.
— Это правда?
— Да.
Я не могу отвести глаз от склянки в его руке. Что бы я не согласилась отдать, чтобы вырвать у него пузырек и отхлебнуть?
Несбит больше не смотрит на меня. И говорит вполголоса, уже совершенно спокойно. Это приводит меня в чувство. Я оставляю его у стола, он стоит спиной ко мне, но плечи его прямы, будто бы с вызовом.
Я возвращаюсь в столовую. Нипапанис безумен. Нипапанис — свихнувшийся убийца Жаме? Кажется, это именно то, что я хотела найти. Но нет во мне радости победы. Нет удовлетворения. Я не знаю, что думать, но из головы не идет Элизабет Берд, сидящая на снегу и от горя ошпаривающая свою плоть.
~~~
Когда они вернулись, Стюарт идет к ней. Он выглядит озабоченным, словно отец с капризным ребенком, — способный быть снисходительным, но до определенного предела.
— Элизабет, мне так жаль.
Она кивает. Это проще, чем говорить.
— Я пытался представить себе, что же могло там произойти. Вы нашли место?
Она снова кивает.
— Я уверен, что его душа пребудет в мире, где бы он ни оказался.
На этот раз она не кивает. Убитые мужчины не покоятся в мире.
— Если ты беспокоишься… Разумеется, ты можешь остаться здесь. Тебе не стоит беспокоиться о будущем. Твой дом всегда будет здесь, пока ты этого хочешь.
Не глядя на него, она представляет эти ужасные голубые глаза, похожие на блестящих мух, питающихся падалью. Он пристально смотрит на нее, стараясь иссушить ее силы и подчинить ее своей воле. Ну так она не будет смотреть на него, она так легко не поддастся.
— Я пойду. Если тебе что-то понадобится, пожалуйста, приходи и проси.
Она кивает в третий раз.
Она думает: черт тебя возьми.
Снаружи до нее доносятся английские голоса: Стюарт говорит белому пришельцу:
— На вашем месте я бы оставил ее в покое. Она все еще в шоке.
Голоса удаляются. Элизабет из чистого упрямства вскакивает и выходит на улицу.
— Мистер Муди… Прошу вас, зайдите, если желаете.
Оба в изумлении оборачиваются. Муди вопросительно смотрит на нее. Элизабет, не совсем понимая, зачем она кинулась за ними, чувствует себя дурой.
Муди настаивает на том, чтобы сидеть на полу, как она, хотя движения его еще немного скованы.
— С вами все в порядке? Лучше? — Она смотрит ему на живот, туда, где четыре дня назад перевязала рану. Целая жизнь прошла с тех пор, когда она еще была мужней женой. — Это была плохая рана. Кто-то пытался вас убить?
— Нет, — смеется он. — Или, вернее, это была вспышка гнева с последующим глубоким раскаянием. Долгая история. А я пришел посмотреть, как у вас дела. Если я чем-то могу помочь…
— Спасибо. В тот день вы были добры ко мне.
— Нет…
Элизабет наливает чай в эмалированные кружки. Она снова ощущает вкус речной воды, горькой от вероломства. Возможно, олень был знаком: меня убили. И ты должна меня отыскать.
Если бы только можно было помолиться, чтобы понять, где искать, но она не может пойти в деревянную церковь. Это церковь Стюарта, и ей она отвратительна. Прежде она никогда слишком не задумывалась о своей вере. Она считала ее чем-то подспудным, проистекающим без ее сознательных усилий, примерно так, как дышат легкие. Возможно, она слишком ею пренебрегала. Теперь, когда Элизабет нуждается в ней, вера, похоже, увяла сама собой.
— Вы молитесь?
Муди удивленно смотрит на нее. Он обдумывает ответ. Он не просто говорит, что положено, но действительно озвучивает свои мысли. Ей это нравится, как и то, что он не спешит заполнять паузы пустой болтовней.
— Да. Не так часто, как следовало бы. Далеко не так часто.
Как раз в этот момент ее маленькая девочка перебирается через порог. Она только научилась ходить.
— Эми, иди к Мэри. Я разговариваю.
Прежде чем заковылять обратно, малышка разглядывает Муди.
— Я полагаю, мы только… — Он медлит. — Я хочу сказать, что мы обращаемся к Господу только в беде или в нужде, а я по-настоящему не сталкивался ни с тем ни с другим. Пока, слава богу, не сталкивался.
Он улыбается. Теперь он выглядит озабоченным. Речь его замедляется, словно бы он с трудом подбирает слова. Что-то произошло.
— Я не могу. — (Он озадаченно смотрит на нее.) — Молиться.
— Вы родились христианкой?
— Мне было двадцать, когда меня окрестили миссионеры, — улыбается она.
— Так вы знаете… других богов. Вы молитесь им?