На момент защиты диссертации Мюллера еще не изгладились воспоминания о многолетнем противостоянии со Швецией. В обществе, еще не вполне принявшем петровские реформы, возникла реакция. Перекосы в правлении жалких наследников Петра I привели к тому, что Россия стала не равноправным партнером Запада, а фактическим его полуколониальным придатком. Совсем недавно закончилось чудовищное десятилетие, получившее у историографов название «бироновщины». Его реалии едва ли позволяли ассоциировать Россию с великой просвещенной державой, на роль которой она претендовала. Ко времени рассматриваемого спора бироновщина была изжита не до конца, во множестве оставались чиновные ничтожества, которых в Россию привлекла жажда легких денег и протекция. В этих условиях националистическая риторика Ломоносова не выглядела неуместной. Фактически он оказался единственным интеллектуалом, который поднял голос против статуса «варваров и почти зверей». И что характерно, передовые европейские умы услышали его. В частности, Готфрид Вильгельм Лейбниц не считал наскоро подготовленные возражения Ломоносова бредом, хотя следует признать, что борьба Михайлы Васильевича за русскую историю зачастую делала акцент на первый компонент этого словосочетания. Она была куда больше
Ситуация сильно напоминала ту, что сложилась в СССР после 1945 года. С одной стороны, налицо несомненная военная победа и завоеванный кровью статус Великой Державы. С другой — война продемонстрировала серьезное отставание в технологиях, которое, несмотря на попытки сталинских «эффективных менеджеров» выжать из советских мозгов все до последней капли, было очевидным. Если в области танкостроения, авиации, стрелкового оружия СССР и Германия шли более или менее вровень, то по реактивным технологиям, радиотехнике, кораблестроению страна побежденного национального социализма опережала страну победившего интернационального социализма на круг, а где и на два. Нет ничего постыдного или недостойного в использовании военных трофеев. Но «судьбоносных» трофеев оказалось слишком уж много, и перед пропагандистами Берии встала задача (чисто националистическая по сути) доказать, что русские в науке самодостаточны и всегда были впереди планеты всей. Истинную картину раскрывать было очень неудобно, поскольку пришлось бы объяснять, почему такие выдающиеся технические умы, как Сикорский, Зворыкин, Луцкий, не нашли общего языка с советской властью и почему большинство ученых было «неправильного» социального происхождения. На это авторы концепции о «государствообразующем народе — победителе» никак пойти не могли, и потому часть истории русской науки просто выдумали. Так появился мифический подьячий Крякутный[38]
— первый русский воздухоплаватель. Так основатель Московского университета стал бить рыла «поганой немчуре»[39], благо в 1945–1953 годах целевая аудитория для подобных «экзерсисов» была прекрасно подготовлена. «Пипл», как говорится, «хавал». Ломоносов — ну просто идеальная фигура для спекуляций: реально существовавший ученый родом из крестьян, имеющий реальные научные заслуги, цитируемый на Западе, не лизоблюд. Но самое главное — давно умер, а значит, возразить сталинским агитаторам уже не сможет[40].А ведь Михайло Васильевич мог бы возразить, поскольку пропаганда пропагандой, но тонкую грань, где кончается «акцентуация» и начинаются ложь и маразм, он знал и никогда не переступал. Среди правок к работе Вольтера наряду с тенденциозными есть и немало точных, верных, продиктованных не «политической целесообразностью» и «престижем страны», а требованиями научной корректности. Ломоносов явно не тот человек, который поступился бы убеждениями ради чинов и денег. Если он заблуждался, а для ученого это не грех, то заблуждался искренне, со всем пылом и яростью, на которые был способен. Он не боялся гнева ни сановных вельмож, ни церковных иерархов. Вспомним хотя бы его ёрнический «Гимн бороде» (1757), с которым стоит ознакомиться нашим современным «брадолюбцам».