– Я буду выглядеть шутником, Леонард, и больше ничего. Особенно в таком крупном деле. Мейзи обожает посмеяться. И Хрусталик тоже. «Привет, Мейзи! Потерпи немного, тебе сейчас принесут одну штуку – живот надорвешь!» Умная баба, вот увидишь! Ей все осточертело. Ненавидит нас всех. Только и думает, кто следующий в очереди на гильотину.
– Значит, ты себе это так представляешь? – спросил Берр, дружески кладя руку на плечо Пэлфрея. – Не хитри со мной, Гарри, или следующим в очередь на гильотину будешь ты.
Изображая полную покорность, Пэлфрей снял трубку зеленого телефона правительственной связи и под взглядом Берра набрал пять цифр, которые с младых ногтей знали наизусть все в округе Темзы.
28
Первый заместитель министра юстиции Эд Прескотт был истинным мужчиной, каковым стремился быть каждый выпускник Йельского университета его поколения. Поэтому, когда Джо Стрельски вошел после получасового ожидания в его большой белый офис в центре Майами, Эд с ходу выдал новости, без всякого там рассусоливания и воды, сплеча, как положено мужчине, будь он из новоанглийской семьи вроде Эда или простой парень из Кентукки вроде Стрельски.
– Откровенно говоря, Джо, эти ребята меня тоже подвели: вызвали сюда из Вашингтона, заставили отказаться от заманчивого предложения, и это тогда, когда все нуждаются в работе, и те наверху тоже… Должен сказать тебе, Джо, эти люди поступили с нами нечестно. Так что мы оба вляпались… У тебя год жизни на это ушел, а к тому времени, когда я приведу свои дела в порядок, и у меня уйдет. А в моем возрасте, Джо, кто знает, сколько мне еще отпущено?
– Сочувствую тебе, Эд, – сказал Стрельски.
Если Эд Прескотт и уловил в этих словах подтекст, то предпочел не обратить на него внимания во имя солидарности двух мужчин, стоящих перед общей дилеммой.
– Джо, что тебе говорили британцы об этом таинственном человеке, который на них работал, Пайне, парне со множеством имен?
Стрельски не мог не отметить, что Эд употребил прошедшее время.
– Не слишком много, – сказал он.
– Но что именно? – спросил Прескотт как мужчина мужчину.
– Он не был профессионалом. Что-то вроде добровольца.
– Человек с улицы? Я не привык доверять таким, Джо. Когда Управление удостаивало меня чести обращаться ко мне за консультациями – сто лет назад, во времена холодной войны, – я всегда советовал с осторожностью относиться к так называемым перебежчикам из Союза, кричащим, что они желают нам сделать подарок. Что еще они сообщили о нем, Джо, или он окутан туманом загадочности?
Стрельски, казалось, был совершенно невозмутим. С людьми вроде Прескотта только так и можно: отбивай подачи, пока не уразумеешь, что они хотят от тебя услышать, а потом отвечай, прикидывайся дурачком или пошли их подальше.
– Говорили, что в значительной мере выдумали его биографию, чтобы сделать более привлекательной наживкой.
– Кто тебе говорил, Джо?
– Берр.
– А Берр рассказывал, что это за биография, Джо?
– Нет.
– А не говорил ли Берр, как соотносятся там правда и вымысел?
– Нет.
– Память – подлая штука, Джо. Постарайся припомнить, не говорил ли он, что этот человек совершил убийство? Возможно, несколько?
– Нет.
– Распространял наркотики? В Каире и Британии? Возможно, и в Швейцарии? Мы это проверяем.
– Он не вдавался в детали. Просто сказал, что они состряпали для парня легенду и что теперь через Апостола можно очернить одного из роуперовских адъютантов и рассчитывать, что Роупер возьмет к себе Пайна подписчиком. Роуперу всегда нужен человек для подписывания бумаг, вот ему его и дали. Роупер любит использовать людей с сомнительным прошлым, такого ему и подбросили.
– Значит, англичане рассчитывали на Апостола… Не знал об этом.
– Конечно. Мы устраивали встречу с ним. Берр, агент Флинн и я.
– А это было разумно, Джо?
– Это было сотрудничество, – сказал Стрельски с нажимом. – Мы ведь сотрудничали, не так ли? Сейчас все немного разладилось. Но тогда велось совместное планирование.
Время остановилось, покуда Эд Прескотт совершал круг по весьма обширному кабинету. Затемненные бронированные стекла окон толщиной в дюйм превращали утренний солнечный свет в сумерки. Двойные двери для надежности были снабжены стальными накладками.
Стрельски вспомнил, что Майами переживал сезон квартирных ограблений. Группы людей в масках запирали всех, кто был в доме, а потом хватали что под руку подвернется. Стрельски прикидывал, пойти ли в полдень на похороны Апостола. День только начинается, есть время подумать. После этого стал размышлять, не вернуться ли к жене. Когда дела обстояли мерзко, Стрельски всегда над этим задумывался. Иногда жизнь вдали от нее напоминала ему условное освобождение из заключения. Это была несвобода, и порой приходила мысль, что тюрьма не хуже.
Стрельски подумал о Пэте Флинне и пожалел, что не обладает его хладнокровием. Пэт так сжился с положением отверженного, как иные сживаются с богатством или славой. Когда ему сказали, чтобы он не утруждал себя приходом на службу вплоть до выяснения обстоятельств, Пэт поблагодарил всех, пожал руки, принял ванну и выпил бутылку можжевеловой.