Она не ответила, и, обернувшись, он увидел, что она лежит в прежней позе, на спине, руки за головой, глаза закрыты — только красивых маленьких тряпочек на теле больше нет. Взгляд его тут же прилип к самым сокровенным местам: грудки были не хуже, чем у тех, в башмаковских «Торговых рядах», темный треугольник на лобке аккуратен, будто нарисован. Чехлов полулег рядом и стал на нее смотреть. Было так хорошо, что плакать хотелось — от умиления тихим днем, чистой полянкой, ну и, конечно, женщиной, молодой и красивой, еще ни разу им не тронутой, но уже как бы принадлежащей ему по сладкому праву подарка. Вздохнув опять, он чуть коснулся губами теплой кожи на животе, потом нежно-нежно провел рукой от груди к коленям. Дурак, подумал он, какой же дурак! На что жизнь тратил? На ученые советы? Ведь три года рядом была…
— А ведь я дурак, — сказал он печально, — полный дурак.
Теперь вздохнула Наташа:
— Наконец-то поняли.
— Работа, — сокрушенно объяснил Чехлов, — субординация проклятая. Вот вбили в голову — с подчиненными нельзя, использование служебного положения… Дурак!.. А если бы я еще тогда… ты бы не обиделась?
Ответ легко угадывался, но хотелось услышать от нее.
— Мужчина и должен командовать, — сказала Наташа.
— Повернись ко мне, — скомандовал Чехлов.
С ней было здорово все: и прикоснуться, и прижать к себе, и — тело к телу, и — тело в тело, и — полузакрытые, теряющие осмысленность, слепнущие глаза… Но, может, больше всего грела наивная гордость собственника, пусть недолгого, но владельца этой молодой послушной красоты.
Он усмехнулся, и она спросила:
— Ты чего?
Чехлов поцеловал ее в губы, задержал руку на темном треугольнике и тогда только объяснил:
— Анекдот вспомнил. Да ты знаешь небось. Как карлик женился на великанше. Всю ночь бегал по ней и восхищался — и это все мое?
Наташа тоже засмеялась.
На обратном пути, в машине, он сказал:
— Теперь можно год жить и не спрашивать, зачем живешь.
Она то ли кивнула, то ли опустила ресницы. И больше к происшедшему Чехлов не возвращался. Оно для него было, как лесное озерцо: лишний раз тронешь — замутишь.
Тем не менее о чем-то говорить было надо, и он начал было выспрашивать о ее шарашке. Но Наташа отвечала уклончиво, и вникать он не стал. А если она спросит — тоже ведь уклонится. Что делать, сейчас жизнь такая, свободный рынок, чем владеешь, то на прилавок и несешь — кто водку, кто спички, кто время, кто связи, кто тело. И никого осуждать нельзя, выбор у людей маленький, а жить надо. Вот он, Чехлов, он чем торгует? Левак, водила, сфера услуг. Гостю с Кавказа коробки поднести? С нашим удовольствием! Зато и деньги зарабатывает нормальные, и, значит, достойный человек. А уж чем зарабатывает — это, извините, коммерческая тайна.
— Когда увидимся? — спросил он.
— Когда захочется.
— Мне — скоро.
— Ну вот и позвонишь.
На прощанье поцеловались нежно, как классические влюбленные. По сути, так ведь и было? Чехлов не сразу тронул машину, с минуту смотрел на ее подъезд. Наградил господь на сорок шестом году…
Он хотел сразу домой, но подвернулся попутный, потом, почти сразу, не попутный, но уж больно выгодный, потом дама в коже, вежливо поздоровавшись, попросилась до казино на Беговой… Домой вернулся к десяти, и, чтобы закончить счастливый день совсем уж восклицательным знаком, дал жене столько, что даже малость напугал.
— Откуда?
— Ну не украл же.
— Неужели такая зарплата?
— Не зарплата, но… Просто дают подработать.
Она не удержалась, спросила, что за приработок, и Чехлов наплел примерно то же, что и Наташе, тем более что легенда уже обкаталась и с каждым разом звучала все убедительней. Мол, не только консультант и переводчик, но, увы, при надобности еще и шофер — попросили повозить по Москве двоих фирмачей из Голландии, он и согласился. В конце концов, нет разницы, где сидеть в машине, справа или слева, а денег вдвое. В Европе вон даже министры сами водят и не считают это позорным. Можно, конечно, отказаться, но…
— Зачем отказываться? — вскинулась Анна, но тут же вспомнила долг жены и друга: — Но ты не слишком устаешь?
Чехлов в ответ только усмехнулся:
— От машины-то? Для меня это удовольствие, соскучился по рулю.
Потом они лежа смотрели по ящику американский детектив из азиатской жизни и тихо, умиротворенно беседовали. Анна уже настроилась на долгую напряженку с деньгами и теперь была рада, что хоть пару месяцев можно будет жить по-людски, не ставя заплату на заплату. А он был рад, что завтра придут другие деньги, и послезавтра, и дальше, причем деньги чистые и быстрые, без налогов, без очереди у кассы: заработал — и бери. Он был рад, что теперь есть великолепная любовница, какой не было уже лет десять, даже не любовница, а почти любимая девушка. И еще был рад, что в нем уже подрагивал, торопя завтрашний день, охотничий азарт.
А ведь выжил, подумал Чехлов.