Тот отдал ключи, два мобильника, записную книжку. Сигареты.
— Теперь ииидем. Вруба… ааешься? Але.
Лысый, еле собрав воедино челюсти, проскрежетал:
— Хочмы домне?
— Но допш, — ответил Номер Один на неизвестном языке и тронулся за лысым.
Они пошли обратно в первый подъезд, миновали двери, чем-то уже известные, поднялись на третий этаж, там лысый, сам трясясь как с бодуна, перетерпел, что у него достают ключи из кармана и отпирают его собственную дверь.
Вошли в вонючую духоту квартиры.
Так, у меня что: у меня мои деньги, паспорт мой же. А кто этот человек, это вор. А зачем я с ним иду в его квартиру?
Пованивало высохшим потом, табаком, ссаками, тухлятиной какой-то. Ну и живет вор! Номер Один сунул в карман липкие ключи, пригодятся. Тот не пикнул. Вошли в полутемную комнату, заставленную какими-то телевизорами, магнитофонами, чемоданами, это было откуда-то известно, как «дежа вю». Уже видел я это где-то! Причем недавно! Лысый опустился на колени и добыл из-под кровати обувную коробку. Открыл ее. Там мусорным слипшимся клубком лежал комок золотых цепочек, крестиков, какие-то тусклые колечки, все ношеное, камушки.
Номер Один помотал головой:
— Не-ее.
— Долажьженки?
Лысый тронулся куда-то, идем вместе, оказалось что в ванную, и там, встав на табуретку, он снял решетку с продушины. Решетка потянула за собой провод, на котором, как на удочке, болтался пакет.
— Ницвенцей, — сказал малый, спустившись. — Не кламен.
Он не смотрел в глаза.
— О-открой, — приказал Номер Один.
И угрожающе, заковыристо выругался, а что такое во рту? Как судорога сводит.
В пакете было блестящее распятие, какая-то ерунда, опять колечки, сережки, на одной сережке висело что-то похожее на кусочек дерьма.
— Э, Ящик, — произнес Номер Один своим хриплым говорком, — Не, Яа-щик. Не то.
Как-то у него изо рта выскочило это имя. Лысый перекрестился ладонью справа налево.
— Ну! — приказал Номер Один.
Пошли обратно в комнату. Номер Один кивнул на шкаф. Буркнув какое-то «паменташ», парень достал со шкафа коробку из-под ботинок, что ли. Там, в коробке, оказалась икона в серебряном окладе, небольшая. Она была завернута в серую тряпицу с темным, заскорузлым пятном посредине, к которому прилип комок седых волос. Тьфу!
Номер Один отложил икону с угрожающим «Так! Еще где, где ты еще где ии-имеешь что?»
Лысый квакнул «мам тутай» и упал на колени, согнулся, полез открывать нижний ящик шкафа.
Очень удобно получилось сжать оказавшееся у колен горло, пока этот нырнул рукой в ящик и закопошился среди каких-то тряпок, достал там быстро-быстро нужную вещь, но тут Номер Один наступил ногой в ящик, прямо тому на руку. В этой руке был, ага, пистолет. Пистолет нам пригодится.
Он приставил дуло к шее лысого, снял с него ремень, поставил на колени, скрутил руки сзади. Сволок с его ноги грязную туфлю и запихал ему в рот носком. И нечего на меня так смотреть. Ага. Не вставать! Ноги!!!
От Лысого явственно завоняло.
— Фуняешь, ползи в сортир, в со… сортир лезь бы… быстро.
Скороговорка, блин. Звучит как у Березовского олигарха… Какой финт судьбы, однако!
По дороге сорвал с вешала какой-то грязный шарф, скрутил ему щиколотки.
На колени!
Так, ноги привяжем к рукам сзади этим же шарфом.
Ползи в сортир на коленях!
Запер его там на задвижку снаружи. Всегда удивлялся: зачем делают эти задвижки снаружи на дверях ванной и уборной? А вот зачем!
Он там завозился, замычал что-то. Говори, говори, я не понимаю и не понимал, что ты трындишь.
Выбрался из этой вони, запер дверь на три замка, спустился вниз. Выдвинулся на полвзгляда. Оценил обстановку. Вернулся, сунул пистолет за батарею. Вышел на крыльцо. Медленно: встал рядом с дверью. Удобно для исчезновения.
У соседнего подъезда люди в форме держали, вывернув им руки, тех двоих как бы смеющихся парней. Ну вроде бы они улыбались согнувшись в три погибели и глядя в асфальт. Крутили башками, как бы изображая «ну и ну», не понимая за что. Безмятежное выражение лиц было у них, когда их заталкивали в фургон. Машина отъехала, зато прибыла скорая помощь.
Санитар и шофер вошли в подъезд с носилками, а затем вылезли с грузом. Несли человека, укрытого с головой.
Тут же вертелся какой-то малый лет восьми, из тех, кому много надо. Он мимоходом изловчился и отвернул тряпку от лица покойника.
Это была та девка! Та девка, ее убили все-таки. Недаром она скалилась, боялась. Крашеная блондинка. Та девка, которая бегала только что с двумя парнями, давала круги по лестницам.
Она теперь лежала, ощерившись все в той же улыбке, но языком наружу. Глаза, сильно намазанные, открыты, но половина щеки одна сплошная рана. Лицо, однако, серое, как у той девушки на чердаке.
Господи помилуй! Когда это она успела повеситься? Они ее подвесили?
Мальчишка отскочил, увернувшись от ноги санитара.