В воскресенье Айна сообщила Норе, что Маргарет написала ей — предложила оплачивать дополнительные занятия латынью по выходным, и пусть Айна сдаст просто минимум, чтобы не отвлекаться от других предметов. Нора не знала, стоит ли возмутиться из-за того, что Маргарет не посоветовалась с нею — сперва или вообще. Похоже, та полностью взяла под свою опеку образование Айны. Но Нора решила, что лучше не забивать этим голову. Она ответила Айне, что согласна с Маргарет — пусть подучит латынь.
В тот день она несколько часов наблюдала за мальчиками, которые при сестрах преобразились. Конор ходил за девушками из комнаты в комнату, а когда его выставили из спальни, спустился узнать, когда Фиона уезжает в Дублин, а Айна вернется в школу. Затем он уселся на верху лестницы и ждал там, пока сестры не смилостивились и не впустили его в спальню.
Донал купил фотопленку и всех заставил позировать. Вспышка срабатывала через раз, но он не унывал. С камерой на шее Донал выглядел бодрее и оживленней обычного.
День продолжался, и Нора постепенно поняла, что никому особо не нужна. Она мысленно улыбнулась, подумав, что если бы улизнула из дома и пошла гулять, никто бы и не заметил. На нее обратили внимание, только когда пришла Уна и дочери собрались внизу.
— Здорово, что ты сделала прическу перед работой, — оценила Айна.
— Я тоже хотела сказать, что классная, но слишком уж была в шоке, — подхватила Фиона.
— Девчонки, доживите до наших лет — и будете знать о волосах все, — сказала Уна.
— Ты устраиваешься в контору на полный день? — спросила Айна.
Нора кивнула.
— А что будут делать мальчики, пока ты на работе?
— К шести я буду дома.
— Но они-то приходят в полчетвертого или в четыре.
— Станут заниматься уроками.
— Или устроим уборку, — сказал Конор.
— Ну, нашу комнату убирать незачем, — ответила Айна.
— А мы уберем, мы все перевернем вверх дном и найдем все письма ваших дружков.
— Мам, не пускай его в нашу комнату, — попросила Айна.
— Конор — воплощение свободы, — ответила Нора.
— Что такое “воплощение свободы”? — спросил Конор.
— То, что ты пронырливый мелкий нахал, — сказала Фиона.
— Нет, серьезно, — не унималась Айна, — разве не лучше им зайти к кому-нибудь и дождаться тебя?
— Я н-никуда не пойду, — заявил Донал.
— А если что-то будет не так, Донал за Конором присмотрит, — сказала Нора. — И я буду приходить домой на обед в середине дня.
— Кто же будет этот обед готовить?
— Я, накануне вечером, а Донал сварит картошку, как вернется из школы.
Она вдруг ощутила себя подозреваемой на допросе и подумала, не сменить ли тему. Все пятеро, похоже, теперь относились к ней настороженно, как будто она устроилась в контору Гибни, чтобы уклониться от по-настоящему важных обязанностей. Никто из детей не знал, как мало у них денег, и она понятия не имела, что Кэтрин наговорила Уне. Поскольку машина стояла у палисадника, а в доме не наблюдалось признаков нищеты, никто из них не понимал, до чего все зыбко, несмотря на продажу дома в Куше, и что машину тоже придется продать, если Нора не устроится на службу, а после настанет время обдумать и переезд в дом поменьше.
— Почему не уехать в Дублин, не поискать работу там? — спросила Айна.
— Какую, например?
— Не знаю. В конторе.
— Я не хочу в Дублин, — сказал Конор. — Терпеть не могу дублинцев.
— А чем они провинились? — осведомилась Уна.
— Они как миссис Батлер из “Толка Роу”, — ответил Конор, — или миссис Фини, или Джек Нолан, или Пегги Нолан. Одна болтовня.
— Тебя мы можем оставить здесь, чтобы не пропустил ни серии, — сказала Фиона.
— А женщина эта, Пресвятое Сердце, так и заведует конторой? — спросила Уна. — Как ее звать?
— Фрэнси Кавана, — ответила Нора.
— Помнишь Бреду Доббс? — спросила Уна. — Так вот ее дочь работала в этой конторе. О господи, мне, наверно, не следует это рассказывать. Конор, если где-нибудь брякнешь, я лично откушу тебе оба уха.
— Конор — могила, можно доверить любой секрет, — сказала Фиона.
— Я ничего не скажу, — пообещал Конор.
— В общем, дочка Бреды ненавидела Пресвятое Сердце, а до замужества проработала там годы. И в последний день отомстила.
Уна умолкла.
— Что она сделала? — спросила Фиона.
— Вряд ли мне стоило начинать, — вздохнула Уна.
— Говори, — сказала Фиона.
— В общем, все тамошние знали одну особенность Пресвятого Сердца: она не уходит на обед. Работает день напролет и ничего не ест. Наверно, из-за этого она к четырем часам превращается в мегеру. И у нее была привычка вешать пальто в коридоре, где висит одежда остальных. Дочь Бреды так ее возненавидела, что целую неделю собирала собачье дерьмо, а потом как-то утром набила им оба кармана ее пальто, а в четыре спросила у Сердца, или как ее там, нельзя ли ей уйти на пятнадцать минут раньше, раз она работает последний день, и Сердце ответила, что ни в коем случае и пусть немедленно возвращается за стол. Тем вечером Пресвятое Сердце заработалась допоздна, и никто не видел, что было дальше. Может быть, она ничего не замечала, пока не сунула руки в карманы по дороге домой.
— А карманы были большие? — осведомился Конор.