— Я не знаю, Джером. Это была всего лишь пара дней. Может быть, это и было серьезно. Может быть, я и правда влюбился в эту несчастную девушку, с которой так странно переплелась моя судьба. Я не хотел, чтобы она уходила. Но я не смог удержать ее. И теперь уже бесполезно говорить об этом.
— Ты пытался искать ее?
— Слишком много времени прошло. После войны я пытался навести о ней справки, но не нашел ни одной зацепки. Она была тогда очень больна. Что-то с легкими. Я боюсь, что ее уже нет на свете.
— Жаль, — вздохнул Джером.
Некоторое время мы молчали.
— Значит, у тебя есть кто-то другой? — поинтересовался друг.
— Эй, посмотри на меня! Как ты думаешь? — грустно усмехнулся я.
— А что такого? Шрамы только украшают мужчину. А седина говорит о зрелости. Может быть, у тебя этого добра и впрямь слегка многовато. Но для женщин это не помеха. Для них важнее сила и надежность.
Я пожал плечами.
— Так что, у тебя никого нет?
В памяти всплыло лицо Лауры Фламини. Но я усилием воли отогнал от себя это наваждение.
— Мне сейчас не до того, старина. Я не в том состоянии и положении, чтобы устраивать личную жизнь.
— Так ты по проституткам перебиваешься, что ли?
— Нет нужды, — покачал головой я, уже привыкнув не стыдиться этой темы после откровенных разговоров на встречах клуба. — После стольких лет боевой химии потенции остается едва-едва. Вполне можно обойтись.
— Грустные вещи ты говоришь, грека. Так и проживешь всю жизнь со своим псом. Это не дело.
— Скажи лучше что там у тебя еще. Удалось найти работу?
— Есть кое-какие подработки, — уклончиво ответил он. — Твоя знакомая подсобила.
Я нахмурился. Это известие меня не слишком обрадовало.
— Тебе следует быть с осторожным с Клаудией.
— Я вот не могу понять — вы с ней друзья вообще, или нет? — усмехнулся Джером.
— Все не так просто.
— У тебя, кажется, никогда ничего не бывает просто, — вздохнул бывший казак.
— Я уважаю ее. Но не вполне разделяю ее идеи. И она это знает.
— Да, она упоминала об этом.
— Я просто хочу, чтобы ты был осторожен.
— Не бойся. Я всегда осторожен.
— Она в розыске.
— Я тоже в розыске.
— В ее случае речь идет о серьезных вещах.
— В моем случае тоже. Иначе мы бы с тобой сейчас спокойно сидели за столом у тебя или у меня дома, а не встречались тишком на какой-то загаженной парковке, оглядываясь по сторонам.
— Я бы все-таки не сравнивал твою и ее ситуацию, Джером. Ты сам только что сказал, что решил начать новую жизнь, хочешь позволить сыну вырасти в нормальной семье. Ты ведь понимаешь, что можешь подвергнуть опасности не только себя, но и Катьку с Седриком?
— Да не сцы ты. Я не делаю ничего такого уж серьезного. Так, помогаю ей с разными мелочами.
Я неодобрительно покачал головой, дав понять, что эти «мелочи» не доведут его до добра.
— Если честно, меня удивляет то, что ты не с Клаудией, — заявил Джером после раздумья.
— В смысле? — удивился я. — У нас это было всего один раз. И то, что-то я не помню, чтобы я тебе об этом рассказывал…
— И он еще говорит, что не думает о девках! — от души рассмеялся Джером, ткнув меня пальцем в грудь. — Да я не о том, что ты с ней не спишь, балбес! Если честно, для этого она слегка старовата. Хотя на вкус и цвет, конечно, товарищей нет. Я говорю о том, что мне до чертиков странно, что ты не разделяешь ее взглядов.
— А с чего мне их разделять?
— Действительно, с чего бы это? Да брось! Глядя на тебя, кажется, что у тебя много причин ненавидеть их. Это ведь они сотворили с тобой такое.
— Для меня все никогда не было так просто с этими вот «мы» и «они»! — слегка раздраженно ответил я. — Кого, по-твоему, я должен ненавидеть?
— Содружество.
— Содружество — это сотни миллионов людей. Хороших и плохих. Мне их всех ненавидеть?
— Только власть.
— Власть — это тоже сотни, тысячи людей. В основном, конечно, говнюков. Но опыт показывает, что на их место редко приходит кто-то лучше. Если обратиться к истории, то можно увидеть, что всевозможные революционеры постоянно заявляют о прогнившей системе, которую нужно разрушить и построить новую. Социалистическая революция 1917-го в России — самый красочный тому пример. Разрушить тогда и правда удалось. Но что вместо этого построили?
Я тяжело вздохнул.
— Мне всегда было легко найти врага. Помню, я готов был самозабвенно воевать за Альянс с ЮНР. Только отец удержал меня от этого. Потом я так же рвался воевать за Содружество с евразами. Этого дерьма мне дали понюхать сполна. И что теперь? Воевать за каких-то сказочных «борцов за свободу» против тирании? А может, пора наконец поумнеть? И больше не позволять никому использовать себя в качестве пушечного мяса?
— Еще несколько лет назад я сказал бы, что твоими устами глаголет малодушие, дружище. Теперь я уже сам не знаю, что тебе сказать, грека. После тридцати ко мне наконец пришло понимание того, что бросаться в бой очертя голову — это не всегда самая лучшая идея. И не всякий бой стоит того, чтобы в него ввязываться. У меня горячая кровь. Но я тоже умею извлекать уроки из своего опыта. Война с евразами — урок что надо. А точнее — то, что произошло после.