Только расположились наши Жеки с комфортом на теплых еще девичьих кроватях, только, спустив штаны, приготовились с радостными стонами к противостолбнячному вакционированию, как совершенно некстати к прапорщицам ввалились ихние же противные отморозки с тридцать пятого по сорок восьмой номер.
Эти Жеки не совсем дураки были по жизни. С рождения они знали, что никто им с пустыми руками не обрадуется. Поэтому с собой они приволокли откуда-то эмалированную кастрюлю квашеной капусты, бутыль самогона и чугунок еще теплой вареной картошки.
Прапорщицы быстро накрыли на стол. Уколы и перевязки скоренько и почти безболезненно делали две смешливые рыженькие Жеки. И когда со стонами и царапинами подтянулись остальные Жеки, все дружно сели за стол, с шутками разливая мутный самогон. Закусывали, правда, молча, искренне надеясь, что из-за этого скромного пиршества добычливые паршивцы не прихлопнули какого зазевавшегося мотоциклиста на прилегавших к подразделению лесных дорогах.
Картошки почти не осталось, когда к столу вышла та самая прапорщица, о которой Женька который месяц периодически теперь смотрел сны неуставного содержания. Не в духе товарищества и взаимовыручки. Не в русле перестройки и ускорения, говоря обтекаемым языком комиссара подразделения, майора Михайлюка. Сны повторялись с изматывающим постоянством в самое неподходящее время — перед подъемом. Все к этой прапорщице в Женьке поднималось и ускорялось. Перед товарищами было неудобно.
Села эта Женька с краешку молча, голову опустила. Двухметровая прапорщица, обнимавшая осовевшего пятьдесят первого Жеку, спросила ее вполголоса: «Опять?» Та только кивнула головой и заплакала…
Женька теперь точно знал, что запросто может пережить фугасный взрыв средней мощности, находясь в непосредственной близости от эпицентра. Он теперь был научен горьким опытом и подпалинами на заднице о последовательности действий при массированном лесном пожаре, о том, как надо изворачиваться при нападении одичавших деревенских… Но только сейчас понял, что не сможет выдержать ни одну слезинку из голубых глаз и несчастную горькую складку над шелковистыми девичьими бровями.
— Да чо он из себя корчит? Подумаешь, морской котик! — прогундел тридцать пятый Жека. — Мы с пацанами душу из него тряханем пару раз — и светиться весь еще будет, как шуба котиковая у моей мамки.