– Как же так? – удивился старик, все еще по сторонам с изумлением оглядываясь – не привык он пока к необычайностям своим. – А как же Дурак? Мне ведь найти его еще требуется…
– Эх, Петя, – вздохнул волшебник с участием насмешливым, – тому нет нужды Дурака вокруг себя искать, кто его за плечами таскает. Хочешь Дурака увидеть? Ступай в дом да в зеркало посмотри, только поздороваться при этом не забудь, потому как давненько ты его своим вниманием не баловал.
Помолчал старик в ответ на слова такие, к себе прислушался да недоумение свое высказал:
– Отчего тогда я этого не ощущаю? – спросил он сокрушенно.
– Оттого, что ты Дурак, – засмеялся Ахлимик. – Дурак, он ведь никогда Дураком себя не ощущает, а всегда лишь – самим собой.
– Но ведь ничего во мне не изменилось, ничего другим не сделалось… – не унимался в своих сомнениях старик.
– Ну и слава Богу, а изменилось бы если – как бы ты к Дураку попал? К Дураку прийти – это значит, к себе самому вернуться. А для этого ничего менять в себе не надо. Чем больше в себе изменишь, тем меньше в тебе от Дурака останется.
– А как же царь, с поручением его? – все еще сомневался Петя.
– А что царь? Имеет он к Дураку отношение небольшое – именно такое, какое Дурак сам ему определит, – говорил Ахлимик. – Ведь Дураку царь без надобности – привык он без царя в голове обходиться.
А насчет себя не сомневайся, – продолжал он, – для того, чтобы стать Дураком, усилий нужно меньше, чем для того, чтобы им казаться. Главное условие Дурака – быть счастливым. Всегда и везде. А для счастья не нужны усилия, усилия прилагают лишь для того, чтобы не быть несчастным. Счастье Дурака – в движении неустанном.
Дурак, он ведь всегда в пути, – пояснял Ахлимик, посмеиваясь лукаво. – Его каждый умник норовит послать куда подальше, а он и не спорит – он с готовностью отправляется в путь. Правда, путь его особого рода: сидит ли Дурак, лежит ли, спит ли даже – он все равно идет, он все равно в движении, хоть снаружи и незаметном. В отличие от умника, всегда собой довольного, который, даже когда он бегает и суетится, когда ходит или лежит, – все равно сидит, в темнице умности своей заключенный.
– Не понимаю… – вздохнул старик. – Неужто это все обо мне?
– Не понимаешь – и не надо, – насмешливым голосом продолжал волшебник. – И не тужься, пожалей внешность лба своего. Если у человека много морщин, значит, он либо много думает, либо много какает. Ни то, ни другое тебе ни к лицу. Мир нуждается не в твоем понимании, а в твоем творении его. Поэтому, если жаждешь понимания, если очень охота тебе познать неведомое – просто сотвори его ведомым.
И не боись расстаться с чином своим обыденным, не жадничай штанов драных потерять, – говорил Ахлимик. – Лишь потеряв достаточно много, ты сумеешь хоть что-то обрести. Именно то, что не потеряешь уже никогда. Никогда и нигде – ни в этом мире, ни в других мирах.
– В других сказках? – честно пытался Петя в речах волшебника разобраться.
– В других мирах! Те сказки, которые ты знаешь, – всего лишь часть этого мира. Но есть и иные миры, иные сказки о них. И ты в них попадешь обязательно… Если, конечно, сотворишь их вначале сам.
– Это как? – изумился старик.
– Воспринять, Петя, можно только то, что перед этим создал сам, имей это в виду, – пояснил волшебник. – Невозможно познать мир, созданный кем-то, познаваемо только то, что создано тобой. Поэтому лишь от смелости твоей внутренней зависит беспредельность мира, в который ты погружен. Именно поэтому не познать радость этого мира должен ты, а создать ее в нем. Создать радость, из себя ее вынув да целый мир из нее сотворив.
Такая вот скромная задача тебе, – снова засмеялся Ахлимик, – размером как раз во всю твою оставшуюся сказку.
Помолчал он немного, на старика нестарого с улыбкой глядя, а затем добавил, напоследок уже:
– Так что – шагай, Петя, просто шагай и ни в чем не сомневайся. Ведь счастье – это не то, что может быть, счастье – это то, чего не может не быть. И никуда вам уже друг от дружки не деться в этом мире, из Дурака скроенном…
Создание и освоение пространства своей сказки: рекомендации и перспективы
И вначале было Нечто. В том самом начале, когда полное безначалие царило в мире, которого тоже еще не было. И было это Нечто столь непостижимо и невыразимо, что своей абсолютной непроявленностью отрицало даже самое себя.