Когда мы подплывали к горам, закрывающим бухту (издали они напоминали свернувшихся огромных кошек), прилив был уже в полной силе. Между опущенными в воду мордами кошек виднелись пенные струи, похожие на усы.
Перспектива лезть снова в эту каменную пасть показалось мне не такой уж соблазнительной.
Я стал оглядывать берег. Не разумнее ли причалить где-нибудь в удобном месте и итти к поселку пешком?
Прежде чем я успел поделиться с товарищами своими соображениями, Голубенцов, сидевший на руле, никого не спрашивая, направил вдруг лодку прямо в водоворот между скалами. Он как-то торопливо попросил меня сесть на корму, сунул мне в руки руль, а сам стал во весь рост между мной и Смирновым и, скрестив руки, с восхищением смотрел на водяной ад, в который ринулась наша лодка.
Вода билась в теснине, брызги летели от мокрых скал, нас сразу вымочило, точно мы попали под душ. Картина прилива заметно отличалась от того, что мы испытали при отливе. Мне показалось, что стихия разыгралась еще сильнее. Отплевываясь от соленой воды, я не спускал глаз со скал, стараясь лавировать между ними. Геннадий Степанович с лицом, сделавшимся сразу серьезным, орудовал веслами.
Один Голубенцов ничего не делал. Бледный, с лицом возбужденным и странным, стоял он в шлюпке, широко расставив ноги и пристально вглядываясь в бушующий поток. Опять мне показалось, что губы его что-то шептали.
- Да, вот это сила, - сказал он, когда лодка очутилась уже в бухте и все опасности остались позади. - Силища-то! - повторил он с явным удовольствием. Нарочно не придумаешь!
Ворвавшись в бухту, туго переплетенные струи течения расходились веером. Я взял курс к мосткам, куда, завидев нас, уже бежали люди.
Геннадий Степанович греб с особым шиком, решив на виду у такого количества зрителей не посрамить команду нашей шлюпки.
Лодка подлетела к мосткам, и я ловко развернул ее в самый последний момент, не дав коснуться носом деревянной балки.
- А вы, я вижу, отчаянный народ, - сказал начальник радиомаяка, вынимая по этому случаю трубку изо рта.
Показав мундштуком на Двух Кошек, он добавил, покачивая головой:
- Мы никогда не плаваем через Чортовы ворота в отлив. Вы, можно сказать, побили рекорд. И, главное, назад - тем же ходом... Мы вам и кричали и махали...
Он с таким уважением поглядывал на нас, в его представлении - отчаянных смельчаков, что у меня не хватило духу сказать всю правду. Ведь, честно говоря, мы очутились в открытом море против нашей воли. Обратный же путь через Чортовы ворота был проделан, собственно, по инициативе Голубенцова. Это он направил лодку в проход и поставил нас с Геннадием Степановичем перед совершившимся фактом.
IV
Зайдя за своими товарищами, чтобы позвать их обедать, я застал Смирнова за осмотром ружья (он собирался поохотиться, если погода позволит), а Голубенцова за письменным столом. С весьма сосредоточенным видом "юноша" заносил что-то в толстую тетрадь.
"Ну, так и есть, - подумал я, - поэму сочиняет. Вот чем, оказывается, вызывалось его странно-восторженное состояние там, в Чортовых воротах!"
За обедом Голубенцов был разговорчив вопреки своему обыкновению. Он рассказывал про приливы и отливы.
- На земном шаре, - сообщил он между прочим, - есть места, где приливная волна достигает 21 метра - это высота пятиэтажного дома. Правда, такие районы представляют исключение. Средняя величина приливной волны около двух метров. Но у нас есть места, на Кольском полуострове например, где высота прилива доходит до 8 метров, а в Охотском море, в некоторых бухтах - и до двенадцати. В устьях рек и узких бухтах прилив бывает особенно силен. Вот почему здесь, в бухте Капризной, разница в уровнях воды во время прилива и отлива так велика. Она, наверное, не меньше десяти метров.
Начальник метеостанции подтвердил это заключение. Он добавил при этом, что высота прилива меняется в течение года.
- Интересно бы иметь точные данные, - сказал Голубенцов. - Очень важно также знать глубину и площадь зеркала бухты и скорость течения воды в Чертовых воротах - в прилив и в отлив. Я пробовал прикинуть эту скорость примерно, конечно. И кое-что подсчитать, но, знаете, когда секунды считаешь наугад, а расстояние измеряешь на-глаз, точных результатов не получишь.
Мне стало неловко. Человек, которого я подозревал в малодушии, оказывается, в то время, как мы со Смирновым все силы и помыслы направляли на то, чтобы спасти лодку, то есть, в конечном счете, заботились о собственном спасении, вел научные наблюдения. Кто же в конце концов из нас троих проявил больше мужества?
Когда я поделился этими своими соображениями с товарищами, Голубенцов с удивлением посмотрел на меня. Мысли о мужестве и трусости ему, по-видимому, просто не приходили в голову, и сейчас он не сразу понял, о чем идет речь. Геннадий Степанович тоже, по всем данным, не склонен был придавать чересчур большое значение нашему приключению с лодкой. Кажется, его угнетала главным образом мысль о том, что он не справился с силой течения в бухте, хотя вычисления, произведенные Голубенцовым, полностью его оправдывали.