По голосу и тону Герц слышал, что Броня больна. Она словно уже отреклась от вовлеченности во все человеческие обстоятельства и обрела способность к объективности. Вся горечь, вызванная тем, что она оставила мужа и детей, войной и поведением Герца, развеялась, и говорила она с отрешенной теплотой, характерной для родственников, которые много лет не виделись, но при встрече стараются воскресить утраченную близость.
Герц как бы со стороны услышал собственные слова:
– Ты поправишься, Бронеле. Господь поможет тебе.
– Может быть. В конце концов, ты сын цадика, а может, и сам вроде как ребе, – сказала Броня.
– Можно мне приехать?
– Конечно. Приезжай.
– Скоро буду! – сказал он с жаром, который раздосадовал его самого.
Герц и вправду говорил как благочестивый еврей. Но ей-то что проку от его добрых пожеланий? С какой стати Бог должен его послушать? Ему вдруг вспомнился стих из Псалтири: «Живущий на небесах посмеется». Бог смеялся над людьми вроде Герца. Он не заслуживал даже Божия гнева.
Немного погодя Герц пошел в ванную. Нужно побриться и умыться. Одеться, прикрыть свои смехотворные изъяны.
«Зря я сюда приехал! – сказал он себе. – Сбежавшие не вправе возвращаться. Возможно, уже слишком поздно».
Тем не менее он оделся, вышел на улицу и направился в сторону Вашингтон-авеню, где Броня снимала однушку. Миновал садик с большим одиноким кактусом. Поднялся по лестнице, постучал. Открыла Бесси – недавно осветленные завитые волосы, накрашенное лицо, желтое платье и желтые туфли. Яркая одежда делала ее еще старше, чем в Нью-Йорке. Герцу она напомнила свежеотреставрированную развалину. Из комнаты вышла Броня, бледная, с большим животом. В халате и шлепанцах. Белокурые волосы собраны в пучок и сколоты шпилькой. Она даже не старалась улыбнуться.
Герц наклонился, будто хотел поцеловать ее, но она лишь протянула руку.
– Я оставлю вас вдвоем, – сказала Бесси.
– Почему, Бесси? – спросила Броня. – Между нами нет секретов.
– Сколько ни рассказывай, всей правды все равно не скажешь, – досадливо отозвалась Бесси. Желтые глаза горели гневом и смирением тех, кто помогает, заранее зная, что благодарности не дождется.
Бесси с головы до ног окинула Герца взглядом, потом обронила:
– Никто не молодеет. Что правда, то правда.
2
Бесси ушла, а Герц прошел в комнату Брони. Там лежали несколько польских книг, и Герц отметил среди них Библию – Новый и Ветхий Завет в польском переводе. На туалетном столике – две склянки с лекарствами. Окно открыто, но Герц все равно учуял сладковатый запах болезни. Или, может, только вообразил?
Он сел в обтянутое ситцем кресло, Броня принесла ему апельсин и печенье.
– Ты завтракал? – спросила она. – Это все, что у меня есть.
– Я не голоден. Спасибо.
Броня села на кровать, между женой и мужем надолго повисло тягостное молчание. Герц смотрел на Броню, а она временами бросала на него полувопросительный, полурастерянный взгляд.
– Как все это случилось?
Лицо Брони дрогнуло, будто она поперхнулась.
– Откуда мне знать? Ты ушел, вот и все. И я вдруг поняла, что уже третий месяц у меня нет месячных. Я полностью полагалась на тебя. Ты же знаешь. Думала, все дело в нервах. Прикидывала, что делать, и старалась справиться с шоком, нанесенным твоим уходом, а тем временем минуло еще несколько недель. Бесси была добра ко мне, даже больше чем добра. Заботилась обо мне как мать, как сестра. Я бы давно умерла, если бы не она! В Нью-Йорке аборт стоит дорого, вдобавок он вне закона. Казалось, все навалилось разом: беременность, болезнь. Я стала ужасно уставать, едва на ногах держалась. Доктор велел мне сделать анализ крови. Я не сказала ему о своем состоянии, и зря. Бесси тоже устала, была на грани истерики. Она решила, что проще устроить все во Флориде. Ей и самой был необходим отпуск. Почему она так много работает? Ведь скопила вполне достаточно. Короче говоря, мы приехали сюда. Пока нашли эту квартиру и все прочее, прошло еще некоторое время. Описать не могу, сколько вынесла Бесси: она будто впала в одержимость и заразила меня. Она ужасно нервная. Ночами не спит. Бродит всю ночь и разговаривает сама с собой. К тому же курит и пьет. По-моему, она еще и наркотики принимает, опиум или гашиш. Подозреваю даже, что она и мне их давала. Бесси врач и умеет делать уколы. Кто знает, что она за человек? Чем дольше я остаюсь с ней, тем меньше ее понимаю. Фактически она тянула так долго, что стало слишком поздно. А я в конце концов сделала анализ и выяснила, что…
Броня осеклась. Герц сидел не шевелясь, весь в напряжении. Ему стало ясно, что здесь происходило, – Бесси воспользовалась ситуацией, чтобы отомстить ему. Нарочно затянула с абортом. Женщины не только любили Герца, но и вели против него войны. Сколько всего он от них терпел, какие битвы вел с ними – никто не поверит. Именно их стараниями он ничего не достиг. Подлинная война шла между мужчинами и женщинами. Даже мировая война и гитлеризм – всего лишь часть войны полов.
«Нельзя было допускать, чтобы она съехалась с этой ведьмой, – сказал себе Герц. – Бесси – мой злейший враг. Она способна уничтожить меня».