Макговерн суетливо поправил очки на переносице. Его первая женщина, с которой он надеялся прожить всю оставшуюся жизнь, всегда говорила, что не обращает внимания на его близорукость и что ей даже нравится, как он выглядит в своих очках, но кончилось все тем, что она нашла высокого и крепкого мужчину и забыла о своем юношеском увлечении, оставив убитому горем ученому находить утешение в своей работе. После были еще несколько женщин, но первая осталась в памяти самой лучшей и самой красивой. И не важно, что она ушла. Макговерн не испытывал злости. Он просто любил ее, как один из его бывших знакомых любил картину «Мона Лиза» и сокрушался, если хотя бы раз в год ему не удавалось отправиться в Париж и взглянуть на древнее полотно. И неважно, что он никогда не сможет повесить эту картину в своем доме. Он просто любил ее и все. Но сейчас, глядя на Луизу, Макговерн впервые за последние полгода вспомнил, что кроме ученного он еще и мужчина. Может быть, последнее было работой по совместительству, но все-таки это было и никуда от этого было не деться.
– Ты очень красивая женщина, Луиза, – услышал Макговерн свой голос, который, казалось, принадлежал кому угодно, но только не ему. Луиза бросила на него мимолетный взгляд, смутилась, опустила голову. – Извини, – Макговерн кашлянул. – Тебе, должно быть, часто говорили это, и я… – он снова кашлянул. – Извини, сам не знаю, что на меня нашло, – он почувствовал, что краснеет. – Извини.
– Да нет, все нормально, – Луиза заставила себя улыбнуться. – Кажется, вам нужна была моя помощь?
– Да. – Макговерн почувствовал, что за спиной у него начинают вырастать крылья. Очки показались чем-то лишним и ненужным. Ему захотелось срочно снять их, но он удержался, испугавшись, что без очков будет выглядеть совсем глупо.
– Уже закончили? – спросил его Хэлстон.
Они с Данинджером вошли в комнату отдыха (или комнату смерти?). Данинджер нес носилки. Когда-то Макговерн, особенно одинокими ночами, завидовал тем, кого Господь при рождении щедро одарил физической красотой, но сейчас от этой зависти не осталось и следа. Макговерн улыбнулся. Он чувствовал себя окрыленным, способным свернуть горы.
– Сейчас мы с Луизой пройдемся по жилому комплексу и посмотрим, кому нужна помощь, – сказал он, не без гордости отметив замешательство на лице гостей из Вашингтона.
– С Луизой? – Хэлстон подозрительно посмотрел на Дэйвида Маккоуна. – Признаться честно, я думал, она предпочтет остаться со своим братом.
– Он все равно спит, – сказала Луиза и как-то смущенно посмотрела на Данинджера. Его лицо по-прежнему сохраняло человеческие черты, но она не хотела больше придавать этому значение. Здесь, среди больных и мертвецов, все это отходило на второй план. – Мне нужно отвлечься и… – она замялась, поняв, что ее больше не слушают. Хэлстон и Данинджер уложили еще одного мертвеца на носилки и ушли.
– Ревнуешь? – не сдержался Хэлстон, когда они зашли в лифт.
– С чего бы? – Данинджер презрительно хмыкнул, поборол желание обернуться и заглянуть Хэлстону в глаза. – Если бы я ревновал всех женщин, которые у меня были, то давно бы умер от инфаркта.
– Понятно, – Хэлстон вспомнил Даяну. И все-таки судьба распорядилась верно, избавив ее от этого человека. Неприязнь к Данинджеру усилилась. Она накапливалась и накапливалась, и он не знал, когда же эта чаша будет переполненной.
Странно, но прежде он никогда не думал об этом человеке. Знал, что он где-то есть, но на этом все и заканчивалось. Сейчас же, находясь постоянно рядом, Данинджер начинал превращаться в какую-то незримую тень, прилипшую к его ногам, от которой как ни беги, все равно обнаружишь, что она не отстала.
– Может быть, попробовать встретиться с шерифом и убедить его раздать всю имеющуюся у нас вакцину жителям? – предложил Данинджер, когда они вышли из лифта. Хэлстон не ответил.
Сейчас в его глазах Данинджер растратил всю былую уверенность, которая у него была. Адвокат стал боксером, пропустившим жестокий удар, и теперь никто не верит, что он сможет прийти в себя. Кредит доверия закончился. Но был ли он вообще?
– Может, хватит меня ненавидеть?! – неожиданно вспылил Данинджер, устав, что его игнорируют, обвиняют, а он не может возражать, потому что сам чувствует за собой вину. – Согласен, я, возможно, и допустил ошибку, но это, по крайней мере, было хоть какое-то действие, какая-то идея!
– Ты чуть не убил Даяну, – процедил сквозь зубы Хэлстон. Если бы не носилки, то на этот раз он бы не сдержался и ударил Данинджера. – Ты чуть не убил ее, – Хэлстон впился взглядом в затылок Данинджера. Молчание раздражало и успокаивало одновременно. Холод морозильной камеры, мертвецы, сложенные в ряд у дальней стены…
– Нужно будет оставить одного, чтобы Макговерн провел вскрытие, – сказал Данинджер, не ожидая, что услышит ответ. Дыхание паром вырывалось между его губ. Глаза его скользили по полкам и замерзшим продуктам. Хэлстон пытался встретиться с ним взглядом, пытался заставить себя не злиться и хотел злиться. – Вот, – Данинджер протянул ему носилки. – Твоя очередь их нести.