Не в пример бесплатной школе, где царили куда менее суровые порядки и сквозь забор было видно, как ученики играют в огромном дворе, жизнь пансиона для посторонних глаз оставалась совершенно невидимой. Здесь было два рекреационных двора. Один из них, мощеный и темный из-за нависавшего над ним высокого дерева, предназначался немногочисленным ученицам «свободной школы», в которой учились сироты из приюта, что стоял рядом с мэрией, и девочкам, чьим родителям было не по карману оплачивать «продленный день». Одна и та же учительница учила их с восьмого[18]
класса по шестой, до которого мало кто из них добирался, уходя в «Школу домоводства».Второй двор, солнечный и просторный, принадлежал ученицам, чье пребывание в пансионе полностью оплачивали родители – коммерсанты, ремесленники, землевладельцы; этот двор занимал все пространство между столовой и церковным двориком, через который ходили в классы и на второй этаж. В конце двора стояла часовня, а от «свободной школы» его отделяла стена, в которую с двух сторон были встроены грязные ватерклозеты. Двор окаймляла тенистая липовая аллея, в которой младшие школьницы играли в классики, а старшие готовились к экзаменам. За аллеей начинались бесконечный огород и сад с ягодными кустами – высокая зеленая стена, редевшая только зимой. Дворы эти соединял никогда не закрывавшийся проход в стене с клозетами. Два десятка учениц «свободной школы» и сто пятьдесят – двести пансионерок виделись только в дни причастия или праздников, но никогда не разговаривали друг с другом. Пансионерки отличали учениц «свободной школы» по одежде, в которой они узнавали иногда собственные, уже надоевшие им вещи и отданные их родителями этим беднячкам.
Из мужчин свободно входить в частную школу и передвигаться по ней позволялось только священникам и садовнику, который работал в погребах или в саду. Все прочие работы, требовавшие применения мужской силы, производились во время летних каникул. Директриса и бо́льшая половина учительниц были монахини – они носили светские платья черного, темно-синего или коричневого цвета и требовали, чтобы к ним обращались «мадемуазель». Остальные, как правило, незамужние и довольно элегантно одетые учительницы, происходили из круга богатых коммерсантов и других почтенных людей города.
Вот некоторые из правил, которые мы были обязаны строго соблюдать:
– при первом же ударе колокола, в который по очереди звонили учительницы, выстраиваться в линейку в церковном дворике, а пять минут спустя после второго удара в полном молчании подниматься в классы;
– не держаться за перила лестницы;
– вставать, если в класс входят учительницы, священники или директриса, и стоять, пока они не уйдут или знаком не позволят нам сесть раньше; учтиво открывать перед ними дверь и закрывать после их ухода;
– всякий раз при обращении к учительницам или встрече с ними склоняться перед ними в поклоне, потупив глаза, как в церкви в ожидании святого Причастия;
– ни под каким видом в течение дня не подниматься в спальню. Самое запретное место в пансионе. За все годы учебы я ни разу не осмелилась туда заглянуть;
– не имея на то специальной медицинской справки, нельзя было отпрашиваться в туалет во время занятий. (Однажды в 52-м году, сразу после пасхальных каникул, в начале первого урока после большой перемены мне приспичило в туалет. Обливаясь по́том и едва не теряя сознание, я терпела до конца урока и ужасно боялась, что наделаю в штанишки.)
Обучение и религия не отделены друг от друга ни во времени, ни в пространстве. Вся школа, кроме двора и клозетов, – это место для моления. Часовня, классные комнаты с распятием, висящим на стене над столом учительницы, столовая и сад, где в мае мы молимся перед статуей Пресвятой Девы, возвышающейся на пьедестале в глубине зеленого грота, повторяющего грот Лурда. В школе всё начинается и завершается молитвой. Мы молимся, стоя за скамьей, опустив голову и сложив руки, осеняя себя крестом[19]
в начале и в конце каждой молитвы. Самые длинные молитвы мы читаем утром, перед первым уроком, и сразу после дневного перерыва. В восемь тридцать утра: