Цудечкес, молчаливо прижавшийся к стенке, заломил руки, как старая еврейка, и застонал. Цудечкес. Начинается… Соня, нагнувшись, приподняла подол платья до колена, извлекла из-под резинки револьвер и навела его на Боярского. Боярский нервно захихикал и попятился к раскрытому окну. Соня наступает на него, не сводя револьвера, и Боярский, наткнувшись задом на подоконник, безмолвно вывалился в окно спиной вперед.
Сват ринулся из гостиной и на пороге влетел в страстные объятия Баси, вырвавшейся, наконец, из заточения.
Бася.
Я съем тебя! Твои ручки… и твои ножки. О мой жених!Сват забился в ее медвежьих объятьях, задохнувшись между бугров ее грудей.
Сват.
Я — сват. Никакой я не жених. У меня жена! И двенадцать детей! Помогите! Помогите!Соня громко смеется. Фроим косит своим единственным глазом на револьвер в руках Сони, наведенный теперь на него.
Фроим.
Будешь стрелять или не будешь — по-твоему не выйдет. Беня на тебе никогда не женится.Соня.
Почему ты говоришь за Короля?Фроим.
Королю полагается королева, а не воровка с Молдаванки.Соня.
Я — не воровка. Я лишь дочь вора!Соня навела револьвер на отца, и он, зная ее характер, стал пятиться от нее и оказался у стены, как раз под портретом покойной жены.
Соня.
Это мое последнее слово. Или ты выдаешь меня за Короля, или ты отправишься к моей покойной матери.Для убедительности она выстрелила дважды, положив в стену по одной пуле с каждой стороны от головы отца. Массивный портрет покойной жены сорвался с одного гвоздя и повис, качаясь, на последнем гвозде, над серой всклокоченной головой Фроима Грача.
Фроим.
Соня… сейчас я точно знаю, в кого ты пошла. Ты и твоя покойная мать — одного поля ягоды.Соня.
Папа, не действуй мне на нервы. Еще одно слово… и я — сирота.Фроим.
Ша! Успокойся! Я сделаю, что ты хочешь. Но кто даст гарантию, что он захочет тебя?29. Экстерьер.
Вход в небольшой отель.
Над входом неказистого двухэтажного домика — вывеска:
И прямо под ней приписано мелом:
30. Интерьер.
Прихожая отеля.
Любка Козак, владелица отеля «Париж» — дама крупных габаритов и неопределенного возраста, ничем не отличается от еврейских матрон с Молдаванки: необъятные груди, широченный зад, не уступающий крупу доброго коня молдаванских биндюжников. Вывалив из кофты одну грудь, она кормит своего годовалого наследника. Голый упитанный детеныш, причмокивая, сосет мамину грудь, а она при этом расхаживает по коридору со множеством дверей по сторонам и в голос жалуется Богу. Любка. Боже! У других людей дети в его годы уже жрут водку, а этот босяк будет сосать свою несчастную маму до ста лет… не сглазить бы. Тебе ничего не достанется после того, как я протяну ноги, и пеняй тогда на себя — твоя мама не может отлучиться и сделать честную копейку.
Держа пудового младенца у груди, она достает связку тяжелых ключей из кармана обширной юбки и отпирает, прижимая коленом, одну из многочисленных дверей.
31. Интерьер.
Одна из комнат отеля.
На большой кровати под треснутым зеркалом, наклонно нависшим над нею, смутно отражается все, что творится под ним: два тела, барахтающиеся под смятой простыней.
Любка.
Я дико извиняюсь, мои сладкие.Две возбужденные головы высовываются из-под простыни. Одна женская, со всклокоченной светлой прической и вздернутым носиком, усыпанным веснушками, другая — мужская, лысая, но с большими усами.
Любка.
Настя! Мосье Беня Крик нанес нам визит.Настя
Любка.
А вы, господин, быстренько одевайтесь и сделайте ноги! Мосье Крик не любит шутить!Лысый пошарил на стуле, где висели его рубашка и штаны, нащупал свое пенсне, водрузил на нос и лишь тогда выразил свое неудовольствие.
Лысый.
Простите, я не понимаю. Я уплатил три рубля, чтоб иметь удовольствие, а вы, ужасная женщина, врываетесь без стука в самый интересный момент и отбираете у меня мою маленькую пупочку.Любка швыряет ему на усы смятую ассигнацию.
Любка.
Вот! Бери свои три рубля и подавись ими. Нет, половину удовольствия ты все же получил. Попрошу полтора рубля сдачи! Настя! Поторапливайся! Мы ждем тебя в гостиной. Не натягивай все шмотки на себя. Все равно придется раздеваться.32. Интерьер.
Другая комната.