Читаем Один Рё и два Бу полностью

Стоит ли здесь упомянуть такую безделицу — у самого входа он задел ногой маленький камешек. Камешек подскочил и покатился прочь.

<p>ВЕЛИКИЙ ДАНДЗЮРО</p>

Снаружи — что говорить! — театры Эдо были пестры и нарядны: двухэтажные стены и башенка над входом. Но внутри зрители сидели под открытым небом. Можно было сказать: не дом, а кусок площади, огороженный с четырех сторон. Только сцена была покрыта крышей и вдоль стен щли узенькие навесы из циновок — невелика защита от солнца и дождя. Что поделаешь? Как на склонах гор вокруг Атами огненно-красные лилии — так на улицах Эдо обильно расцветали пожары, даже сложилась поговорка: «пожары — цветы Эдо». Каждые три-четыре года театры горели и, земля еще не успевала остыть, отстраиваяись вновь. Однажды ужасный пожар сразу уничтожил все тридцать театров города. Поэтому искусственное освещение было запрещено, приходилось давать представления при свете солнца, начинать на заре, заканчивать в сумерки.

С внутренней стороны стен в два яруса шла галерея. закрытая деревянной решеткой. Там невидимые для простых зрителей самураи — знатные господа и дамы — смотрели спектакль, пили, шумели и хохотали так громко, что иногда заглушали голоса актеров. А остальные зрители размещались, где удастся, ни земляном полу. Кому это было не по вкусу, могли за мелкую монету взять у слуги напрокат циновку или подушку и подложить ее под себя. Зрители при носили с собой коробки для курения с маленькой жаровенкой и подставкой для трубок, курили и болтали. Босоногие слуги, переступая через сидящих на полу, разносили подносы, уставленные мисочками с едой и чашками подогретой водки — сакэ. Многие тут же закусывали и кормили детей, а другие предпочитали пройти крытым переходом в соседнюю чайную, чтобы снова вернуться к началу излюбленной сцены или выходу известного актера.

Но мальчик, о котором я хочу рассказать, все десять часов просидел неподвижно, боясь покинуть и потерять свое место, так что руки и ноги у него затекли, а солнце немилосердно напекло ему голову. Есть ему не хотелось, к тому же у него не было больше денег.

Сперва он только смотрел и радовался, как прекрасно ожило обещанное афишами зрелище. Но по степепно, будто в приступе лихорадки, его тело немело, зрение мутилось, он перестал ощущать себя, захваченный и смятенный водоворотом пестрых и блестящих одежд, всплеском обнаженных мечей, грохотом барабанов и взвизгами флейт.

Едва ли он понимал, что происходит. Пьеса, только что кончившись, сменялась новой. Только что под стук деревянных трещоток черный занавес задергивался справа налево, и уже опять служитель развертывал его слева направо, сам скрываясь за его складками. Сцены сражений и убийств, шествия и танцы проходили перед глазами мальчишки и наслаивались одна на другую, таи что вскоре он nepecтал разбирать связь действий. Уже он не мог отличить злодея от мстителя и предателя от героя. Краски, звуки, движения накатывали волнами, захлестывали его с головой, так что временами ему казалось, что он не может дышать или сейчас лопнет. В то же время, будто его околдовали, он не смел закрыть глаза или пошевелънутьея и тем самым дать себе недолгую передышку.

Но среди этого хаоса чувств и впечатлений было одно мгновение, такое отчетливое, что словно внезапная и молниеносная гроза сразу смела и очистила все предыдущее, и оно на всю жизнь запечатлелось в мозгу мальчишки.

Уже солнце начинало садиться и жар спадал, когда вдруг, спеша и толкаясь, все сразу вернулись зрители, которые раньше покинули зал. Вдруг все замолкло и замерло. Одним общим движением все головы повернулись назад и налево. Через весь зал от уборной актеров до сцены на уровне первого яруса проходили мостки — «дорога цветов». Там, сзади, в самом ее начале, кто-то невидимый поднял шестом занавеску, и оттуда вышел актер. Слуга, закутанный с головой в черный халат, освещал свечой, укрепленной на длинной палке, его лицо. В полумраке навеса маленький колеблющийся язык пламени выделил тенями нечеловечески огромные глаза, поднятые углами к вискам. Перебежав, огонек указал узкий рот, темной дугой опущенный книзу. Вдруг осветил все лицо, раскрашенное синей и красной краской, напряженное страстью, искаженное гневом, поражающее своей страшной силой. Актер ступил четыре шага, остановился, стукнул ногой по певучему дереву мостков, застыл в позе, и зал разразился воплями:

— Дандзюро! Дандзшро!

— Ты лучший в Эдо!

— Ты лучший во всей стране!..

Вместе со всеми мальчишка вопил, запрокинув голову, не сводя глаз с этого несравненного, этого лучшего во всей стране.

С этого мгновения он уже ничего вокруг не замечал. Будто одним своим присутствием Дандзюро начисто стер и декорации, и актеров. Ничего не было, кроме него.

Когда мальчишка очнулся, уже наступили сумерки. Он не помнил, как толпа увлекла и вынесла его с собой из театра.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза