— Помилуй, матушка! — сказал он, ставши на колена. — За что ты подписала нашу погибель? Крепостные люди лживыми доносами произведут такое зло, которого последствия будут ужасны.
Убеждение его подействовало на императрицу, указ на его глазах был разорван.
Поэт и историк Иван Семенович Барков всегда дразнил поэта Александра Петровича Сумарокова. Сумароков свои трагедии часто прямо переводил из Расина и других авторов. Барков однажды выпросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, на полях подписал: «Украдено у Сумарокова» — и возвратил книгу по принадлежности.
Камергер императрицы Елизаветы Петровны Петр Иванович Шувалов пригласил однажды к себе на обед Ломоносова и Сумарокова. Ломоносов, пройдя до половины комнаты и заметя вдруг Сумарокова в числе гостей, не говоря ни слова, пошел назад к двери. Камергер закричал ему:
— Куда, куда? Михаил Васильевич!
— Домой, — отвечал Ломоносов.
— Зачем же? — возразил камергер. — Ведь я просил тебя к себе обедать.
— Затем, — отвечал Ломоносов, — что я не хочу обедать с дураком. — Тут он показал на Сумарокова и удалился.
Однажды император Петр III, благоговевший перед королем прусским Фридрихом II и восторгавшийся им, хвастал фельдмаршалу Кириллу Григорьевичу Разумовскому, что король произвел его в генерал-майоры прусской службы.
— Ваше величество, можете с лихвой отомстить ему, — отвечал Разумовский, — произведите его в русские генерал-фельдмаршалы.
ЕКАТЕРИНА II, или Эпоха, когда Россия вошла в число великих европейских держав
Императрица Екатерина II, разрешив одному флотскому капитану жениться на негритянке, сказала однажды французскому графу Сегюру:
— Я знаю, что все осуждают данное мое позволение, но это только простое действие моих честолюбивых замыслов против Турции: я хотела этим торжественно праздновать сочетание русского флота с Черным морем.
Граф Самойлов получил Георгия на шею в чине полковника. Однажды во дворце государыня заметила его, заслоненного толпою генералов и придворных.
— Граф Александр Николаевич, — сказала она ему, — ваше место здесь впереди, как и на войне.
Дома графа Александра Сергеевича Строганова и графа Льва Александровича Нарышкина вмещали в себя редкое собрание картин, богатые библиотеки, горы серебряной и золотой посуды, множество драгоценных камней и всяких редкостей. Императрица Екатерина II говорила: «Два человека у меня делают все возможное, чтоб разориться, и никак не могут!»
Однажды Нарышкин спросил позволения государыни примерить лежавшую на столе андреевскую ленту. Надев ее, пошел в другую комнату, говоря:
— Там большое зеркало и будет удобнее видеть, идет ли мне голубой цвет.
Вдруг откуда-то взялись придворные, окружили его и приветствовали с монаршей милостью.
Тогда Нарышкин воскликнул:
— Ах, государыня, погиб да и только! Что мне теперь делать?
Государыня рассмеялась и успокоила встревоженного вельможу, сказав, что жалует его андреевским кавалером.
Екатерина II любезно принимала старого адмирала в связи с вручением награды. Растроганный адмирал азартно рассказывал императрице о том, как он командовал кораблями и флотами. Все больше увлекаясь, он сдабривал свой рассказ солеными и непристойными словами, но вдруг опомнился, бросился императрице в ноги, воскликнув:
— Матушка, прости меня, старого дурака, за мои гадкие слова.
На это Екатерина II заметила:
— Да что вы, дорогой адмирал, продолжайте, пожалуйста, дальше свой рассказ, ведь я ваших «морских терминов» не разумею.
У фаворита Екатерины II Григория Александровича Потемкина был племянник Давыдов, на которого государыня не обращала никакого внимания. Потемкину это казалось обидным, и он решил упрекнуть императрицу, сказав, что она Давыдову не только никогда не дает никаких поручений, но и не говорит с ним. Она отвечала, что Давыдов так глуп, что, конечно, перепутает всякое поручение.
Вскоре после этого разговора императрица, проходя с Потемкиным через комнату, где между прочим находился Давыдов, обратилась к нему:
— Подите посмотрите, пожалуйста, что делает барометр.
Давыдов с поспешностью отправился в комнату, где висел барометр, и, возвращаясь оттуда, доложил;
— Висит, ваше величество.
Императрица, улыбнувшись, сказала Потемкину:
— Вот видите, что я не ошибаюсь.
Талантливый переводчик «Илиады» Гомера Ермил Иванович Костров был большой чудак и горький пьяница. Все старания многочисленных друзей и покровителей удержать его от этой пагубной страсти постоянно оставались тщетными.