Молния освещает бесплодные кипящие моря. Одноклеточная бактерия делится надвое, и два ее потомка робко расползаются в стороны. Разворачивается первый, самый крошечный червячок в долгой истории червей. Из икринки вылупляется малюсенькая проторыба. Змейка с отростками-крылышками на миг взмывает над волнами — первое живое существо в воздухе. Динозавр гонится по болоту за визжащим млекопитающим вроде грызуна, догоняет его, пожирает. Неандертальцы бросают копья в огромного косматого мамонта. Вот уже кто-то куда более похожий на человека стучит камнем о камень, высекает искру. Огонь.
Да-да, ОГОНЬ! Полыхают поля! Пышут жаром угольные печи! Грибовидное облако вздымается над жаром атомного взрыва, испепелившего целый город! Пылающие химические пары проносятся над болотом, гонят перед собой обезумевших от ужаса зверей. Глаза этих зверей — когда они понимают, что пути к спасению нет. Самки, отчаянно подталкивающие своих детенышей вперед. Самолеты, поливающие напалмом девственные джунгли. Нефтяной фонтан, льющийся в чистейшее море из пробоины в борту танкера — а потом он загорается, и море горит, и птицы и рыбы в панике бегут от огня, словно их сухопутные собратья.
Пламенник! Это рука человека ранила тебя. Пламенник! Неужели это сама земля начала с нами бороться? Неужели она решила обратить вспять столетия человеческой скверны и мерзости? Да, да, да!
Поклонение земле — самая древняя религия. Боги земли, изображенные на пещерных росписях и высеченные из камня, всегда жуткие, словно чудища из детских страшных снов.
Все эти образы так и вьются вокруг, до меня издалека еле доносятся страшные имена: Гея, Анат, Уэмак, Аруру, Кибела, Чантико… Рога, клыки, львиные тела со змеиными головами, козлоликие божества с горящими глазами, ацтекский бог земли и огня с кактусовыми шипами и алой змеей. Дагда, Ёрд, Паныу, Геб… Зеленокожий египетский бог с исполинским напряженным фаллосом глядит на меня и открывает рот, испуская красный пар, от которого хрустальный тронный зал содрогается. Пеле, Теккеитсерток, Кали…
[23]Черноликая индийская мать-земля тянет ко мне четыре руки, грохоча ожерельем из черепов.Пламенник ожил. Его дух свободен. Свободен созидать и разрушать. Я чувствую, как его ярость погружается глубоко под вулканический остров, в лаву под его основанием…
Все кругом сотрясается от гула, в десять раз громче, чем давешний грозовой раскат. Это не рев и не взрыв. Скорее — космическая струна, которая натягивалась, натягивалась, все туже и туже — и вдруг лопнула, и теперь уже ничто не будет прежним.
Каменные стены пещеры содрогаются до основания. Булыжники трутся друг о друга, скрежещут, елозят. Меня швыряет в сторону — вверх тормашками, — но Пламенник я не выпускаю.
Лечу по воздуху. Куда-то вбок, высоко над полом. Шлепаюсь обо что-то неподатливое.
Стены валятся на меня. Пыль. Камни. Из зияющих трещин поднимаются жаркие испарения магмы.
— Пошли! — говорит мне кто-то. — Сам идти можешь?
Поднимаю голову. В глазах проясняется. Эко.
— Сейчас весь этот остров взорвется. Ты идти можешь? Надо выбираться отсюда.
Пытаюсь подняться. Джиско и Эко изо всех сил мне помогают.
Земля так трясется, что нам приходится цепляться друг за друга, чтобы не упасть.
Меня уводят в боковой туннель. Останавливаюсь. Смотрю назад. Вполоборота.
Бросаю последний взгляд на Даркона — его пригвоздило к полу пещеры громадным обломком скалы. Попугай в панике порхает вокруг, хочет помочь, но, само собой, сделать ничего не может.
Даркон смотрит мне прямо в глаза. Пылающим взглядом, полным неприкрытой ненависти. Если бы взглядом можно было убить, тут бы мне и конец.
Но взглядом убить нельзя. Я направляюсь в боковой туннель. А Даркон сейчас поймет, каково находиться в лавовой пещере, когда снизу поднимается бурлящая магма.
Поднимаю руку. Раздельно произношу латинские слова: «Frater, ave atque vale». Здравствуй и прощай, брат.
А потом я бегу по туннелю — со всех ног.
75