И ведь знаешь ты, что соглашусь. Буду трястись, но соглашусь, потому что «там дети… восемнадцать детей…»
— Сколько у меня времени? — спросил я быстро. — Я успеваю?
— Успеваешь, — судя по голосу, Мишка заметно приободрился: неужели ОН думал, что я откажусь? — Машина будет у тебя с минуту на минуту.
— Приготовьтесь там, — сказал я. — Еду.
В аэропорту я был через полчаса. Незнакомый мне водила включил мигалку и гнал без остановок, игнорируя всяческие правила. Несколько пришлось ему притормозить из-за оцепления и автомобильной сутолоки у Пулково. А скоро пришлось совсем остановиться. Чертыхаясь, он полез из машины, и я без дополнительных уточнений последовал за ним. Мы побежали, а где-то через минуту я увидел, как нам навстречу, огибая грузовики, микроавтобусы неотложек, пожарников, бежит Мишка. А следом за ним — потные, бритоголовые, в защитных комбинезонах, с автоматом наперевес. Омоновцы. Почетный эскорт, надо полагать.
Мишка увидел меня, замахал руками. Выглядел он, признаться, не важно. Костюм помят, выпачкан белым. На щеке — огромный пластырь. Мы встретились, и он, не говоря ни слова, ухватил меня за руку и поволок к зданию аэропорта. ОМОН молча перегруппировался и затопал следом.
А еще через несколько минут мы были на летном поле.
В дальнем конце его одинокой громадой, словно изготовившись к разбегу и быстрому взлету, стоял ТУ-154. Вокруг него перебегали, пригнувшись, через каждые пять метров падая на живот, такие же бритые и защитно-цветастые, как те, что топали у нас за спиной.
Люк в пассажирский салон ТУ-154 был открыт, к нему подвели трап, но никого поблизости от трапа не наблюдалось. Только на значительном удалении, метрах в ста, стояли трое в штатском, один держал в руках мегафон. Над полем царила тишина, столь необычная для аэродрома, такая, что даже были слышны кузнечики, стрекочущие в траве вокруг взлетно-посадочной полосы. И над всем этим ослепительно сиял обжигающий диск летнего солнца и стояла жара. Да, та самая жара. Жара гор, которые стреляют.
— Быстрее, — обронил только Мишка, и мы ускорили бег.
Одного из штатских (того, который был с мегафоном) я узнал: полковник Хватов собственной персоной. Ну что ж, пришлось, значит, встретиться и на этот раз. Только вот сегодня МНЕ придется выступать в роли вашего спасителя. Придется. А заодно и должок оплачу. С процентами.
— Здравствуйте, Игорь Павлович, — сказал я, но протянутую для приветствия руку проигнорировал: обойдешься. — Без меня, смотрю, ничего у вас толком не получается. Может, пора в отставку? А мне — на ваше место?
Улыбка сошла с лица Хватова. Он убрал руку:
— Напрасно вы так, Борис Анатольевич.
— Ничего в нашей жизни не бывает «напрасно».
— Зачем ты, Игл? — пытался остановить меня Мартынов.
Я смерил его холодным взглядом. О, Господи, скольких сил мне стоила эта холодность! Ведь я уже был на пределе в тот момент; я же был уверен, что умру сегодня, здесь, под жарким летним солнцем, в тишине, после всех усилий — умру. И черное отчаяние готово было переполнить меня в любую секунду, отпусти только чуть вожжи.
— Ладно, — сказал я. — Начинайте. Сколько можно тянуть?
Полковник поднес мегафон к губам:
— Лаговский, вы меня слышите?!
Я даже не сразу сообразил, к кому Хватов обращается, но потом, конечно, вспомнил… Вот так-так… Лаговский. Николай Федорович. Значит, это все-таки твоя настоящая фамилия. Но какая наглость — устроиться в Одессе под своей собственной фамилией! Вот и еще одним вопросом меньше. Только зачем тебе, Игл, перед смертью столько ответов?..
Все-таки у Герострата был сильный голос: он отвечал без мегафона, но по громкости его ответ ничем мегафону Хватова не уступал:
— Слышу, слышу! Ну как там, появился мой любимчик?
— Борис Орлов здесь!
Смех, почти хохот.
— Наконец-то! Ну что, работаем по уговору? Или есть новые предложения?
— Нет! Начинаем!
— Пусть тогда идет. Топай сюда, маленький мой.
За все время переговоров я не заметил в люке ни намека на движение. Герострат предусмотрительно не выставлял себя снайперам напоказ.
— Что за «уговор»? — обернулся я к Мишке.
— Ты встаешь внизу, у трапа, — пустился в скорые объяснения Мартынов. — Он выпускает заложников; они сходят по трапу. Когда выйдут и сойдут все, ты начинаешь подниматься.
— Разумно, — кивнул я, — с его стороны, — а потом, помолчав, не без издевки (единственный способ остался уберечься от срыва) задал еще один вопрос: — Ну а что у нас приготовлено на вторую часть? Какой там у вас «уговор»? Надо понимать, самолет забросают гранатами?
— Да ты что?! — Мишка казался искренним. — Там же будешь ты, Борис!
— Не в первый раз подставлять меня под пули, ведь верно? Уж как-нибудь примете этот грех на душу, правда, Игорь Павлович?
— Вы бредите, Борис Анатольевич, — резко отвечал Хватов. — Мы же гарантируем вам безопасность. Мы готовы выполнить любое его требование в обмен на вашу жизнь. Потому штурма не будет. Только вы тоже постарайтесь вести себя там благоразумнее. А то если…
— С чего это вдруг такая забота?
— Игл!..
— Постой, Мишка. Мне интересно полковника послушать.
Хватов устало опустил руки.