Ни с того ни с сего вспомнилось, как году эдак в восемьдесят пятом на центральной площади Таллина некими «борцами с режимом» были заклеены плакатиками стенды, пропагандирующие то ли дружбу народов, то ли стандартный «Мир! Труд! Май!». Плакатики были крайне антисоветского толка и ни к какой дружбе между народами не призывали, а совсем даже наоборот. Надписи были на эстонском и английском языках.
Наутро, вместе с отрядом солдат, счищающих «провокацию», местное КГБ начало шерстить всех, кого так или иначе причисляли к ненадежным. К отцу Хейти тоже приходили, долго беседовали о чем-то на кухне.
– Знаешь, – вдруг сказал Хейти, – а у нас на стенах тоже пишут. Только ерунду всякую. Слесарев удивленно поднял глаза.
– А в честь Кингисеппа назвали город, – продолжил Хейти. – Хотя он в Ленинградской области находится.
Сергей внимательно смотрел на него. Ждал.
– Мне вернуться надо. Тогда, глядишь, пройдет стороной в этот раз.
– А взорвать? – Хейти снова уставился в стену.
– Тебе-то зачем это нужно? – Не хочу я… – ответил Сергей. – Не хочу я, чтобы они по головам эти свои штучки рассовали. Я как этот… – Он усмехнулся. – Луддит. Стою на пути прогресса. Ломаю машины. Ты думаешь, откуда у тебя это дерьмо? Разработка наша. Только налево ушла. Тебе же ясно Корнелюк это сказал, только ты не услышал. Я уж и не знаю, откуда это все у нас… Но не нужно, это точно,
– А МиГи у вас откуда? – спросил Хейти. Слесарев опустил голову. Поиграл желваками, а потом ответил:
– Сами придумали. И еще придумаем, надо будет. Еще лучше.
– А может быть, там лекарство от рака?.. Сергей упрямо мотнул головой:
– Да не ищут они там лекарство от рака! На хрен оно им нужно, погонам этим вневедомственным. Им Власть нужна, понимаешь? Власть! Живут они, как государство в государстве, никто о них не знает. Завалились ворохом инструкций, сверхсекретными предписаниями и ждут. Как это случилось, я не знаю. Но не знает о них никто. Режим секретности, м-мать. Ни президент, гарант, едрена корень, ни уж тем более парламентарии, трепло на трепле, толстопузые. А эти, там, ждут… В бункерах, в комфортабельных квартирах, домах, дачах, тоже вневедомственных. Ждут! Примеряя косую челку на пробор справа… Старые погремушки. И вот когда болото забурлит, поздно будет. – Сергей от волнения метался по комнате, тер рукой небритую физиономию. – И я бы еще понял при Сталине или там… Когда порядок был. Сказано – сделано! Я тебе так скажу, ты, если хочешь, вали из города. Дойдешь до границы, а там разбирайся, получится – не получится. А бомбу мне оставь. Я сам все проверну… Сам. Что молчишь?
Хейти чувствовал, как засыпает. Мотнул головой, ответил Слесареву:
– Ты не думал, что она тут уже давно? И когда порядок был, и когда был самый страшный бардак. И ничего… Живы. Более того, – Хейти что-то прикинул в голове, – войну выиграли.
– Думал, – признался Сергей. – Очень хорошо думал. Пока Екатеринбургский по воздуху летел, думал. Пока в институт этот сраный лез думал. Когда на своего друга мертвого глядел, тоже думал. Когда твою морду увидел, бессмысленную, тоже думал, много думал.
Он замолчал и продолжил после небольшой паузы:
– Конечно, они были и раньше, институт и бункер этот чертов, не первый день тут стоят. А раньше тоже где-то стояли… Может быть, у тебя в этом… Таллине. Недаром тут скинхеды ваши сшиваются. И старичка завалили тоже недаром…
– Старичка? – перебил его Хейти.
– Да… Был тут такой… С чего все и началось-то… – Слесарев вспомнил, что Хейти не знает начала этой истории. – Для меня началось. Работал он с этой тарелкой долбаной и служил где-то у вас в Таллине. Энкавэдэшник бывший… когда его шлепнули, на земле рядом с ним надпись была… Что-то там типа… Про собаку.
– Кого?
– А? – Слесарев задумался. – Да вроде как так. И еще какой-то «сурм» там был…
– Собачья смерть, – перевел Хейти. – Идиотизм.
Хейти чувствовал себя погано, словно бы он сам убил того старичка, хоть и служившего ранее в НКВД, но все-таки старичка.
– Не знаю, идиотизм или нет, – продолжал Слесарев. – Но думал я плюнуть на все это. Мне-то, собственно, что со всего этого? Одни неприятности. Да только… Я как твою рожу увидал, когда ты пистолет на Кактуса навел, а в глазах пустота такая, тоска… Понял, взорву все, на хрен. Живота не пожалею, а взорву. У меня ведь сын растет, а тут такое.
– Но ведь это ж не где-нибудь, – сказал Хейти. – Не в Штатах, не у арабов каких-нибудь. Это ж у тебя.
– Потому и взорву, что у меня. А не в Штатах.
– Ну, ты же понял, что я хотел сказать… – Хейти поискал слова. – Как же патриотизм? Оборонка ведь это… Ну… Ты ведь понял?!