И зачем нам этот миф? Пусть место и время смерти Кузнецова, подробности его последнего боя навсегда останутся неизвестны. Пусть мы не узнаем даже, погибли Николай Иванович в бою или был пленен, а потом расстрелян, убили ли его украинские повстанцы как немецкого офицера или как большевистского агента. Это был один из последних рыцарей нашей отнюдь не романтической эпохи, свято веривший в свою миссию. 20 сентября 1943 года, перед тем как пойти уничтожить заместителя Коха Даргеля (тот чудом уцелел), Николай Иванович оставил в отряде Медведева письмо, которое просил вскрыть только в случае своей гибели. Вот что писал он в этом своеобразном завещании:
«25 августа 1942 года в 24 часа 05 минут я спустился с неба на парашюте, чтобы мстить беспощадно за кровь и слезы наших матерей и братьев, стонущих под ярмом германских оккупантов.
Одиннадцать месяцев я изучал врага, пользуясь мундиром германского офицера, пробирался в самое логово сатрапа – германского тирана на Украине Эриха Коха. Теперь я перехожу к действиям.
Я люблю жизнь, я еще очень молод. Но если для Родины, которую я люблю, как свою родную мать, нужно пожертвовать жизнью, я сделаю это. Пусть знают фашисты, на что способен русский патриот и большевик (хотя членом партии Кузнецов так и не стал, мировоззрение у него было коммунистическое; о таких говорили: «беспартийный большевик». – Б. С.). Пусть знают, что невозможно покорить наш народ, как невозможно погасить солнце. Пусть я умру, но в памяти моего народа патриоты бессмертны… Я пойду на смерть с именем моего Сталина, отца, друга, учителя. Передайте ему привет».
Николай Иванович Кузнецов обрел бессмертие. Мы не знаем, где его могила, но образ обер-лейтенанта Зиберта, бесстрашно расстреливающего высокопоставленных нацистов, навсегда останется в нашей памяти. Почти все жертвы кузнецовских пуль в той или иной мере были причастны к военным преступлениям или преступлениям против человечества. Эрих Кох в 1961 году польским судом был приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением (гаулейтер скончался в 1986 году). И в этом же ряду преступников, только рангом повыше, стоял тот, с чьим именем Николай Иванович Кузнецов шел на смерть, ничего не зная о злодеяниях сталинского режима.
Конечно, Кузнецова, гениального разведчика, обязательно стоило послать на многолетнюю нелегальную работу в Германию. Но, несомненно, начавшаяся война перечеркнула для него возможность такого предназначения. Времени на «акклиматизацию» нового резидента и создание в Рейхе его агентурной сети уже совсем не было. И Николая Ивановича, с его уникальными способностями, использовали как рядового фронтового разведчика, добывавшего сведения главным образом тактического характера, и как террориста, уничтожавшего чинов преступной оккупационной администрации. И в этом – тоже драматизм его судьбы…
ОХОТА НА СТАЛИНА ОСЕНЬЮ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО: НЕВЗОРВАВШИЙСЯ КОМ ГРЯЗИ
К тому времени, когда разворачивалась «одиссея» агентов Грегора и Игоря и происходило действие в романе Богомолова, в конце лета и осенью 1944-го, относится, возможно, и единственная попытка немецкой разведки организовать убийство Сталина. Хотя и здесь до сих пор больше вопросов, чем ответов, и нет уверенности, что такой план реально существовал, а не был придуман уже после войны заправилами немецких и советских спецслужб.
О попытке покушения на Сталина рассказал в своих мемуарах Шелленберг. Вот как это было по немецкой версии мемуаров:
«Рейхсминистр иностранных дел попросил меня приехать к нему по срочному делу в замок Фушль в Австрии. По дороге я заехал к Гиммлеру, который в то время находился в своем специальном поезде в Берхтесгадене (дело происходило в середине 1944 года. – Б. С.) Он сообщил мне в общих чертах, что Риббентроп собирается обсудить со мной вопрос о покушении на Сталина. Самому ему, сказал Гиммлер, очень нелегко отдавать такой приказ, так как он, как и Гитлер, верит в историческое провидение и считает Сталина великим вождем своего народа, призванным выполнять свою миссию. То, что Гиммлер решил все же устроить покушение на Сталина, свидетельствовало, насколько пессимистически он смотрел теперь на наше военное положение.