Иван Тихонович закашлялся, заворочался, сел на кровати, зашуршал бумагой.
— Не курить, ночью никакого огня в хате, — сказал я строго и добавил, чтобы смягчить резкость: — Для вас же лучше — меньше кашлять будете.
Он перестал шуршать бумагой, но не лег, сидел, опустив ноги на пол, кашлял. А когда кашель отпустил, притронулся ко мне рукой.
— Ты вот что объясни мне, сынок, когда же они откроют второй фронт? Или этот Черчилль только языком болтает?
«Они» — союзники. Иван Тихонович думал о том же, что и я.
— Так получается, Иван Тихонович. Пока что надежды на второй фронт мало. Второй фронт для немцев — наши партизаны, да вот такие, как мы с вами... Так что надеяться и рассчитывать можно только на свои силы.
— Скорее бы начать... — сказал Иван Тихонович. — Ты когда гостей своих ждешь?
— В любую минуту. Может, через месяц, а может, сейчас постучится.
Я говорил наугад, но слова мои оказались пророческими — «гость» явился той же ночью. И какой! Глазам своим я не поверил.
Мы с Иваном Тихоновичем еще не заснули, как на дворе послышались уверенные шаги и в окно кто-то громко постучал.
Так ходить и стучать в эту пору мог только немец. Чтобы не вызвать подозрения, нужно было открывать дверь немедленно. И не Ивану Тихоновичу, а мне, молодому. Тут вступали в силу трудно объяснимые, чисто психологические нюансы. Я вскочил в сенцы, открыл дверь и увидел высокого гитлеровца. Кто он был, солдат или офицер, я не смог определить — в темноте погоны не были видны.
— Здесь есть наши солдаты? — спросил по-немецки, строго.
— Не понимаю... — сказал я растерянно.
— Зольдат, наши зольдат? — перешел он на русский.
— У нас нет солдат.
— Кто есть в хате?
— Мой дядя и я.
— Много живешь эта хата?
— Нет, я из тюрьмы...
— Я ищу один ефрейтор ис Мюнхен, левый нога на протез...
Словно электрический ток пробежал по моему телу: ефрейтор родом из Мюнхена с протезом на левой ноге был одним из паролей для тех, кто мог ко мне явиться.
— Ефрейтор ис Мюнхен, левый нога на протез, — нетерпеливо повторил он. — Знаешь?
Пароль! Сомнения не было: это человек в гитлеровской форме пришел ко мне. Я сказал по-немецки:
— Вы, очевидно, путаете. Ефрейтор родом из Лейпцига...
Он схватил меня за руку, толкнул в сенцы и, закрывая за собой дверь, зашептал на ухо:
— Здравствуй. Имя?
— Михаил.
— Я — Макс, фельдфебель... Чужих в хате нет?
— Нет.
— Как устроился? Крыша надежная?
— Все в порядке.
— Отлично! У меня срочное дело. Рация у тебя есть?
— Нет.
— Что?! — не поверил он. — Нет рации? Гром и молния!
Я смутился немного. Начал ему объяснять, что меня должны были снабдить радиопередатчиком, но в последний момент оказалось, что рации не прибыли. Обещали подбросить позже.
— Ай-яй-яй, — почти застонал Макс и снова выругался, на этот раз по-русски. — Ты меня убил. Что делать? С ума сойти... — И вдруг спросил с надеждой: — Ты умеешь ездить на мотоцикле?
— Да.
— Я имею в виду хорошую езду?..
— Неплохо.
— Жди меня. Какой размер носишь?
Я не сообразил, о чем он. А он, обозлившись на мою непонятливость, добавил торопливо, раздраженно:
— Одежда, обувь?
— Пятидесятый, ботинки — сорок первый.
— Жди. Я скоро. — И исчез.
Он ушел, а я остался наедине со своими смятенными чувствами. Не ожидал я, не мог представить себе, что «гость» явится ко мне в немецкой военной форме. А если это провокация? Схватят тебя, как цыпленка, и отдашь богу душу, не успев сделать что-либо путное... Но тогда зачем он расспрашивал о том, умею ли я ездить на мотоцикле и какой размер одежды, обуви ношу? И выругался он, узнав, что нет рации, от всей души. Главное — пароль точный. Паролю я должен верить.
Вошел я в хату, успокоил Ивана Тихоновича, достал финку — и снова в сенцы. Жду.
Макс явился минут через двадцать, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Вытряхнул что-то из ранца мне под ноги.
— Переодевайся. Живо! — И посветил фонариком.
Немецкую форму он мне принес... Что такое, что он задумал? А Макс торопит, серчает:
— Ну что ты стоишь? Время дорого.
Пока я одевался, Макс объяснил мне, для чего потребовался этот маскарад. Он — штабной писарь. Ему стало известно: гитлеровское командование планирует завтрашнюю наступательную операцию с учетом, что мост на реке Равнинной за станицей Равнинной будет захвачен неповрежденным и танки головного отряда смогут, не задерживаясь, прорваться туда, где их появление будет для советских войск полной неожиданностью. Моя задача — пробиться на мотоцикле к нашим, предупредить их об опасности. Мост должен быть взорван во что бы то ни стало.
Все это казалось мне очень странным, непонятным. Станица Равнинная находилась в восемнадцати километрах от Беловодской. Неизбежно я должен был встретиться на своем пути с гитлеровскими патрулями, заставами, группами охранения. Как проскочить мимо них целым и невредимым? Ведь шапки-невидимки у меня не было. Но смущало больше всего иное: неужели наши командиры не знают, что мост нужно взорвать при отступлении, и ждут не дождутся, пока явлюсь я и подам им эту идею? Да там уже давно приготовлена взрывчатка и дежурят саперы-подрывники.