Каким-то чудом Фарруку удалось избегнуть навязчивых объятий престарелой дамы. Опершись одной рукой на перила балкона, он, не задумываясь, перемахнул ограждение и сверзился вниз с приличной высоты. На его счастье, прямо под окном рос куст сирени, поэтому падение завершилось для него более или менее удачно. Не обошлось, конечно, без царапин, но это мелочи по сравнению с опасностью, которой ему только что чудом удалось избежать.
Не теряя ни мгновения, он рванул что было мочи прочь от дома мэтра Бастиана.
Тем временем кошмарная Элефантина вышла на балкон и огласила ночную тьму невыносимым до умопомрачения воем.
Несмотря на то что Фаррук очень быстро удалялся от дома начальника учебно-тренировочного лагеря, громкость воя ничуть не понижалась, а наоборот – возрастала. В какой-то момент она достигла запредельного уровня и приобрела материальность грубого солдатского ботинка, саданувшего так, что юноша реально ощутил мощный пинок сзади ниже пояса и полетел лицом в непонятно откуда возникший на его пути цветущий розовый куст. В последний момент он успел уловить ноздрями ни с чем не сравнимый аромат благоухающих цветов и наконец проснулся.
С величайшим облегчением Фаррук осознал, что прекрасная Виола, обратившаяся неведомым образом в свою кошмарную тетку, была всего лишь ночным наваждением. Сон, конечно, ужасный, до неправдоподобия реалистичный, и все-таки это всего лишь сон. Зато невероятный рев Элефантины, аж до дребезжания оконных стекол, никуда не исчез. И только через какое-то время после пробуждения до сознания Фаррука дошло, что это вовсе не женский крик, а громогласный вой тревожной сирены.
Пришлось в экстренном порядке покидать теплую постельку и, не включая света, дабы не демаскировать лагерь, лихорадочно нащупывать одежду и прочие вещи. Насчет светомаскировки явный перебор – громкий звук тревожного сигнала сам по себе является демаскирующим фактором. Однако устав есть устав, и с ним не поспоришь. Сказано во время ночной тревоги одеваться в полной темноте, значит, изволь выполнять, а не томиться в бесплодных размышлениях о том, какому армейскому «мудрецу» там, наверху, пришла в голову столь «светлая» идея.
Фаррук практически оделся, оставалось прихватить заплечный мешок и оружие. В это время за окном вдруг ярко полыхнуло. Он выглянул в окно: над лагерем висела впечатляющих размеров люстра из осветительных ракет и огненных шаров.
«Интересно, – подумал юный чародей, хватая в руки рюкзак, штатный карабин и подсумок с магазинами и гранатами, – что это вдруг подвигло милейшего мэтра Бастиана устраивать ночные проверки боеготовности личного состава? А может быть, какие шишки из столицы нагрянули с целью проведения учений, а заодно дабы хорошенько отдохнуть на природе?»
Едва Фаррук выскочил на улицу, звук тревожной сирены умолк, оставив после себя легкий звон в ушах и пустоту в голове. Спокойствия это не добавило, поскольку мертвенно-бледный свет висящих высоко над головой осветительных ракет и огнешаров был не менее тревожным фактором, нежели оглушительный вой.
Через пять минут он стоял на плацу среди таких же, как и он сам, прикомандированных стажеров. Левее их группы выстроились ровные ряды студиозусов. Справа – преподавательский состав.
В ожидании прибытия начальства чародеи негромко переговаривались. Всех, по вполне понятным причинам, волновал всего лишь один насущный вопрос: «Какому умнику и для какой надобности потребовалось устраивать весь этот ночной переполох?» Понятное дело, ответа никто не знал. По этой причине возникало множество различных гипотез и догадок – вероятных, маловероятных и вовсе невероятных.
Наконец командиры подразделений подали команду «Смирно!», и на плац вышел начальник лагеря, один, без какого-либо сопровождения в лице столичных господ, облаченных в расшитые золотом одеяния. Последнее обстоятельство, отчего-то здорово настораживало. Если это не внезапная проверка боеготовности личного состава – излюбленная блажь престарелых генералов, непременных участников разного рода высоких проверяющих комиссий, то что же это такое? И почему обычно добродушное лицо начальника учебно-тренировочного центра имеет весьма озабоченный вид?