Я уплетал молодых угрей в чесночном соусе, напоминавших нежные бамбуковые побеги с хрустящими кончиками, только угри были маслянистее на вкус. Передо мной стояла полная глубокая тарелка угрей, и есть их было райское блаженство, зато каждому, кто потом встретился бы со мной в закрытом помещении и даже на свежем воздухе, это сулило муки ада.
– Угри замечательные, – сказал я. – А вино – не знаю. Еще не распробовал. Хочешь угрей?
– Пожалуй, возьму одну порцию, – ответил Билл. – Выпей вина. Может, понравится.
– Еще один большой кувшин, – сказал я официанту.
– Сейчас, дон Эрнесто. Я уже приготовил.
К нашему столику подошел хозяин.
– Не желаете ли бифштекс? – спросил он. – У нас сегодня отличные бифштексы.
– Приберегите их к обеду. А нет ли спаржи?
– Отличная спаржа. Из Аранхуэса.
– Завтра нам предстоит коррида в Аранхуэсе, – сказал я.
– Как поживает Антонио?
– Очень хорошо. Он выехал из Севильи вчера вечером. А мы сегодня утром.
– Как было в Севилье?
– Так себе. Быки дрянные.
– Вы будете здесь ужинать с Антонио?
– Вряд ли.
– На всякий случай я оставлю для вас отдельный кабинет. В прошлый раз все были довольны?
– Очень.
– Желаю удачи в Аранхуэсе.
– Спасибо, – сказал я.
В Аранхуэсе нас ждали одни неудачи, но у меня не было никаких дурных предчувствий.
Накануне, в то время, когда Антонио выступал в Севилье, Луис Мигель вместе с Антонио Бьенвенида и Хаиме Остосом выступал в Толедо. Все билеты были проданы. Самые дорогие места заняла публика, приехавшая из Мадрида, много собралось друзей и поклонников Луиса Мигеля. День выдался пасмурный, дождливый, быки были крупные, более или менее храбрые, но с подпиленными, как утверждали очевидцы, рогами. Луис Мигель хорошо работал с первым быком, со вторым еще лучше. За отличную работу с этим быком он отрезал одно бычье ухо, и если бы он удачнее всадил шпагу, ему досталось бы и второе.
Я очень жалел, что мне не довелось видеть выступление Луиса Мигеля, тем более что и назавтра мы не могли попасть в Гренаду на бой быков с его участием. Таково уж было расписание коррид, но я знал, что вскоре положение изменится. Я запасся списком всех объявленных выступлений и Луиса Мигеля и Антонио, из которого явствовало, что в ближайшее время им предстояло выступать в тех же городах и в тех же фериях. Мало того – им предстояло выступать в одни и те же дни и, значит, соперничать друг с другом. А пока что я следил за успехами Мигеля, насколько это было возможно, по рассказам тех зрителей, чьим суждениям я доверял.
В Аранхуэсе 30 мая стояла хорошая для боя быков погода. Дождь кончился, и солнце пригревало свежевымытый город. Деревья зеленели, мощеные улицы еще не успели покрыться пылью. Понаехало много крестьян из окрестных деревень – они разгуливали по городу в черных куртках и серых штанах из жесткой полосатой материи – и довольно много мадридцев. Мы уселись на террасе старомодного кафе в тени деревьев, смотрели на реку, на катера и лодки. Река потемнела и вздулась от дождя.
Потом наши гости отправились осматривать королевский парк на берегу реки, а мы с Биллом пошли через мост к старому отелю «Делисиас» повидаться с Антонио и взять билеты у его служителя Мигелильо. Я заплатил Мигелильо за четыре билета в первом ряду, сказал молодому испанцу, который подрядился написать серию очерков об Антонио для мадридской газеты, чтобы он не приставал сейчас к Антонио, а дал ему отдохнуть, причем объяснил, почему это нужно, потом подошел к кровати поговорить с Антонио, намереваясь уйти как можно скорей и тем подать хороший пример другим.
– Вы поедете прямо в Гренаду или переночуете где-нибудь? – спросил Антонио.
– Я думаю ночевать в Мансанаресе.
– В Байлене лучше, – сказал он. – Хочешь, я поведу вашу машину до Байлена, там мы пообедаем, а по дороге поболтаем. Потом я пересяду в «мерседес» и буду спать до самой Гренады.
– Где мы встретимся?
– Здесь, после боя.
– Ладно, – сказал я. – До скорого.
Он улыбнулся, и я понял, что чувствует он себя хорошо и очень уверенно.
Я убедил Марино Гомеса Сантоса, юного корреспондента «Пуэбло», уйти вместе с нами. Мигелильо устанавливал портативное церковное оборудование. Он поставил лампаду и образ божьей матери на туалетном столике подле прислоненного к стене массивного кожаного футляра со шпагами.