Он тоже старался писать Любе каждый день. Или хотя бы почти каждый. Пусть даже пару строчек смешным транслитом.
…Так было, когда маячившая на крыльце маленькая фигурка Фатимы скрылась из виду за дорожной пылью, и Ибрагим, крепко сжав огрубевшие пальцы Виталика, попросил без ненужных вступлений:
— Отведи меня к вашему командиру. Очень надо.
— Зачем тебе? — спросил Нецветов, и без того понимая бессмысленность этого вопроса, хотя, конечно, догадывался, что бесхитростный подросток не зря отправился его сопровождать.
— Отведи, — повторил мальчик. — Я должен быть там, с вами. Иначе меня тётка никогда не отпустит…
— Сколько тебе лет? — он предупреждал неизбежный вопрос Ахмада Гарьяни.
— Восемнадцать, — пытаясь казаться взрослым, соврал Ибрагим, и вдруг, поймав недоверчивый взгляд Виталика, видевшего, что это неправда, закусывая губу, пояснил, — ты не поймёшь. Мою маму убили натовцы.
Комок подступил к горлу, но он не заплакал. Мужчины не плачут.
— Мою тоже, — кратко ответил Нецветов, ставя в наметившейся дискуссии жирную точку. — Пойдём. Договариваться сам будешь…
…Ат-Тархуни Ибрагим бен Мохаммед. Пятнадцать лет. Житель города Таверга.
…Силуэты Таверги растаяли в дымке позади, за пылью дороги.
Откуда Виталику было знать, что в этот город он ещё вернётся.
А пока…
…У многих на этой войне был свой личный счёт к блоку НАТО.
Но вряд ли многие знали, что таковой же имелся у Виталика Нецветова.
Из товарищей по оружию об этом пока знал только Евгений. И вот теперь ещё подросток Ибрагим.
Остальным он не рассказывал ни о Стивенсе, ни о матери, ни о прочем.
Глава тридцать вторая. Линия жизни