– Насчёт цены, опять же… – Ольга уже не сидела за столом, она стояла у доски, полностью захваченная собственными эмоциями. – Самое страшное, когда циником становится богатый человек. Вы знаете, о чём я говорю. О высшей и самой ужасной степени цинизма, которую можно сформулировать так: «Всё в этом мире продаётся и покупается». Любовь, талант, красота, убеждения – всё. Деньги превращают циника в страшного человека. Богач и без того, как правило, жесток и беспринципен, особенно если он пришёл к своему успеху по чужим головам, но богатый циник жесток и беспринципен вдвойне. Он считает, что деньги дают свободу, открывая все двери и предоставляя неисчислимые возможности для реализации любых желаний, вплоть до самых чудовищных.
– «Быть богатым – это здорово. Это позволяет людям быть настоящими говнюками, как им предназначено природой», – процитировал Иванов ещё какой-то фильм. «А Иванов-то – сам парень довольно циничный», – подумала Точилова.
– Грубо, конечно, но со своей колокольни суть ты уловил, – сказала ему учительница.
– Ольга Викторовна, а как быть с профессиональным цинизмом? – спросила Чалдонова. – Я имею в виду врачей и учителей.
– Вопрос непростой, – проговорила Ольга. – Я бы назвала это несколько иначе. Хороший, настоящий врач может поставить психологическую защиту – про маски я уже говорила. Циничный же врач – это плохой врач. Слышали, наверное, про так называемое «моральное выгорание»?.. Слышали, знаете. «Выгоревший» врач – это человек циничный. Ему, по сути, наплевать на пациентов.
– А как всё-таки насчёт учителей? – вновь подал голос Иванов.
– Насчёт корпоративной этики знаешь что-нибудь? – спросила Ольга. – Знаешь, конечно. Поэтому без подробностей. «Моральное выгорание» возможно в любой профессии. Одно скажу: если вдруг «выгорю» я, то просто уйду с этой работы. Не стану никому мозг выносить.
…Классный час давно перестал быть таковым, перейдя даже установленные рамки времени. И только вмешательство Валентины Музгаловой прервало буйно разгоревшуюся дискуссию.
– Ольга Викторовна, – сказала завуч, входя в класс. – Я только что слышала звонок к седьмому уроку. Прошу вас отпустить учащихся. Если вы что-то не успели, отложите до следующего классного часа.
– Конечно, Валентина Васильевна, – согласилась Ольга. – Мы заканчиваем.
– Хорошо, – сказала Музгалова, покидая кабинет. Она никак не могла понять, что сегодня не так с Точиловой. Вроде всё как обычно, но… при этом в ней словно появилось что-то новое. Странное и вызывающее.
– Всё, ребята, действительно пора расходиться, – провозгласила Ольга.
Одиннадцатиклассники собирались медленно и неохотно – едва ли не впервые по окончанию классного часа, когда обычно все пытались вырваться в коридор, не дожидаясь звонка с шестого урока. Ольга смотрела на своих учеников, которые сегодня стали для неё ещё ближе, и вдруг что-то словно толкнуло её, а глаза зажгло от надвигающихся слёз.
– Ребята, – сказала она прерывающимся от волнения голосом. – Постойте. Одну минуту. Знаете, что… Я останусь. До конца учебного года. И выпущу вас. Мы окончим школу вместе.
…Завуч с неудовольствием слушала вопли, доносившиеся до неё со стороны кабинета русского языка. И только когда они наконец стихли (не сказать, что очень скоро), поняла, что ей показалось «не так» с Точиловой: она сегодня впервые увидела Ольгу Викторовну с распущенными волосами.
ДВАДЦАТЬ
Опечатанный гараж Сергея Кнехта таковым уже не являлся: какие-то бездельники сорвали наклейки, сделанные Климом Столетовым. Саша усмехнулся:
– И тебе действительно туда нужно? Что ты там хочешь увидеть?
– Открывай, – сухо сказала Ольга, тоже перейдя на «ты». – Разберёмся.
Саша опять усмехнулся, вынул ключи, с лязгом вставил один из них в верхнюю скважину. Ольга не ошиблась, полагая, что у этого проходимца сохраняются все ключи от перепродаваемых боксов, и что он может открыть ими любой. До тех пор, пока новый владелец не сменит замки, конечно. Но, в отличие от Саши, ей было не до смеха: электричество подвело в очередной раз. Не сработала ни эбонитовая палочка, ни даже хорошо заряженный конденсатор. Оставалось надеяться только на проверенные сильнодействующие средства.
Со скрипом отворилась металлическая дверь.
– Прошу, – Саша картинно изогнулся в полупоклоне, делая приглашающий жест.
– Только после тебя. Зажги свет.
Бондарев нехотя послушался. Он вошёл внутрь, и через секунду в гараже вспыхнули лампы, освещая белую «тойоту», занимавшую почти всю площадь бокса. Ольга проскользнула следом. Терять время было нельзя.
– Ну, вот мы и здесь… – сказал Саша многозначительно.
– Сама вижу, – сухо шепнула Ольга. Примерившись, она одним быстрым движением запрыгнула на багажник машины, надеясь, что не помнёт поверхность крышки – на её ногах были кроссовки с мягкой подошвой.
– Что ты делаешь? – с удивлением спросил Саша, глядя, как Ольга выкручивает лампочку, шипя от боли в пальцах – стеклянная колба уже успела нагреться. Два-три поворота, и в гараже стало чуть темнее.