— В каком смысле?
— Обнаженный Грей лежал на полу… свечи… ладан…
— Это значит… — Оскар смотрел в окно кэба на другой берег Темзы. — Для некоторых людей любовь есть таинство, так мне кажется, — произнес он небрежно, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову.
— Таинство? — резко переспросил я. — А какую роль в этом таинстве играла бритва в руке Фрейзера?
— Я не знаю. Могу лишь строить предположения. Наши друзья разыгрывали воображаемую драму: легенду о жреце и его ученике. Жрец подготавливает мальчика — бреет его тело перед тем, как умастить елеем. Бритва является символом очищения… Очищения, предшествующего завершающему акту…
— Какое варварство!
— Варварство? Нет, это очень по-английски, Роберт, или даже «по-британски»? Вероятно, в юности Фрейзер играл в похожие игры в Феттесе.
— Как вы можете находить светлую сторону в таких чудовищных вещах, Оскар? Это выглядит нелепо!
— Мы стали свидетелями шуточного ритуала, и не более того, Роберт. Любовного ритуала по-английски. Вы видели, как играют в крикет? Наблюдали за охотой на нашем острове? Англичане не могут охотиться, как это делают в других странах: чтобы добыть себе пропитание. Нет! Англичане спускают гончих, надевают алые сюртуки, трубят в рожки, преследуют беззащитных лисиц. Когда же им удается загнать несчастное животное и принести его в жертву своим диковинным богам, они мажут кровью своей жертвы лицо самого юного участника ритуала. Это нелепо, не по вкусу вам и мне, но англичане не находят в подобных развлечениях даже намека на преступление — просто таков их образ жизни.
— Оскар, Оскар! — воскликнул я, стараясь приглушить голос, чтобы кэбмен нас не услышал. — Джон Грей и Эйдан Фрейзер не охотились с гончими. И не играли в крикет. Они предавалась противоестественному пороку. Они были обнажены. И оба были возбуждены.
— В самом деле? Я не заметил. — Оскар невозмутимо смахнул нитку с рукава.
— Мы только что стали свидетелями мерзкой сцены. Это ужасно. Отвратительно!
— Отвратительно, Роберт? Неужели? Джон Грей красивый юноша. Вы его видели и должны признать, что он прекрасен, как греческий бог. Джон Грей стал искушением для Эйдана Фрейзера — и тот не устоял. Что тут плохого? Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему. Если же ты сопротивляешься, твоя душа заболевает от желания получить то, что считается запретным. Мы пытаемся задушить живущие в нас инстинкты, и они отравляют наш разум. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление — это путь к очищению…
— Оскар, — запротестовал я, — вы пытаетесь убедить меня, что Эйдан Фрейзер пытался «очиститься»? Вы слишком далеко заходите!
— Я лишь хочу сказать, что мы видели, как Эйдан Фрейзер в канун религиозного праздника уступил искушению, поддался соблазнам запретного плода. Вот и все. Обстоятельства могли выглядеть немного необычно, возможно, слишком вычурно, но сама история стара, как сад Эдема — там ведь также не носили одежд, Роберт! Насколько я понимаю, прошли долгие годы, прежде чем матросский костюмчик проник в рай.
— Почему вы относитесь к этому так легко, Оскар? Почему вы их защищаете? Почему?
Я говорил с жаром и слишком громко. На какое-то время наступило неловкое молчание, мы смотрели каждый в свое окно, слушали грохот колес экипажа и ровный цокот лошадиных копыт. Мы проезжали мимо Уайт-Холла, глядя на людей, вышедших на воскресную прогулку — старых солдат, юношей в канотье, женщин, толкающих детские коляски, мальчика с деревянным обручем, — и все они наслаждались неожиданным для этого времени года солнечным теплом.
Оскар повернулся и прикоснулся к моему колену.
— Я вовсе не оправдываю их поведения, Роберт. Я лишь пытаюсь его объяснить. — Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. — Важно понимать других, если хочешь понять себя.
Я с восхищением посмотрел на своего друга.
— Вы удивительный человек, Оскар, но иногда мне кажется, что вы слишком щедры, терпимы и добры.
— Слишком добр? — повторил он. — Легко быть добрым по отношению к людям, которые для тебя ничего не значат.
— Неужели Джон Грей и Эйдан Фрейзер ничего для вас не значат?
— Я беспокоюсь за Джона Грея. Он мой друг, и его судьба меня тревожит. Эйдан Фрейзер меня не интересует. Совсем. Он убийца.
— Тпру-у! — Кэб резко остановился.
— Оскар! Оскар! Что вы сейчас сказали? — Я был так поражен его словами, что наклонился вперед, но он поднял ладонь, заставляя меня замолчать.
Мы находились во внешнем дворе вокзала Чаринг-Кросс. Оскар распахнул дверцу кэба.
— Здесь я выйду, — с улыбкой сказал он. — Мне нужно купить сигареты и встретить два поезда.
Я попытался его удержать.
— Но если Фрейзер…
— Сейчас не время для вопросов, Роберт, — сказал он, закрывая дверцу кэба. — Я думал, вы сами все поймете, но, если дело обстоит иначе, тем лучше. Вы должны кое-что сделать.
В голове у меня все перепуталось, но Оскар выглядел совершенно спокойным. Он стоял на мостовой и смотрел на меня через открытое окно кэба.