Читаем Осколки Русского зеркала полностью

– Хорошо, – согласился Давид. – На «Первомайскую», значит, на «Первомайскую». Но Щёлковская линия самая длинная. Может, там последний поезд чуть позже пройдёт.

– Именно так. Но неужели ты со мной?

– Куда ж я тебя посреди ночи отпущу? – возразил Давид. – И вообще, мы столько времени уже знакомы, столько успели испытать, а я до сих пор твоего имени не знаю! Непорядок. Меня, например, Давидом зовут.

– Ой, – хихикнула девушка. – Еврей что ли?

– А ты, вроде бы, не похожа на антисемитку. Или я ошибся?

– Не ошибся, – не скрывала улыбки девушка. – Но твоё имя настолько необычное, что просто «ах»! Если твои родители назвали тебя так в честь царя Давида, то они возложили на твои плечи такую ответственность, от которой обыкновенный человек сходит с ума, а гения отовсюду гонят и шарахаются от него, как от чумного.

– Да, ты угадала, – кивнул Давид. – Родители действительно выбрали мне имя в честь царя Давида-псалмопевца, потому что день памяти ему отмечают сразу после Рождества Христова, а меня угораздило на свет появиться в Новый год. Естественно, мои родители узрели в явлении ребёнка на свет в необычный день отметину избранности что ли. Но избранность мне довелось испытать ещё в школе. Из-за еврейского имени мне привесили кличку «Пархатый» и возвращать настоящее имя пришлось с помощью кулаков. Это первая ступень обучения жизни. Вторая – это когда пришлось прятать от родителей стихи.

– Так ты, к тому же, и псалмы писать начал?

– Какие, к лешему, псалмы, – отмахнулся Давид. – Хотя есть некоторые духовные откровения.

– Ой, прочитай, пожалуйста!

В это время поезд остановился на «Охотном ряду» и пока парочка переходила на «Площадь революции» Давид решил преподнести своей подружке духовное стихотворение с допустимым в таких случаях ёрничеством:

Абрис – образ – образа.

Херувимов голоса.

И шагреневая даль

истончается в вуаль,

судным светом бьёт в глаза.

Абрис – образ – образа.

Да ещё под сердцем боль.

Опереточная роль

у тебя, крылатый сфинкс.

Слышишь в зале шум и свист?

Впрочем, это же не здесь.

Абрис – образ…

кружит взвесь

под апсидой храма в круг.

Кто ты, недруг или друг

средь пустыни ждёшь меня?

Факел мёртвого огня

у тебя горит в руке,

чертишь знаки на песке.

Абрис – образ – образа.

Не молитва, а гроза

у меня в душе горит.

Каин Авелем убит.

Чёрный, в копоти, кивот

и распятый там – не тот.

В окна – неба бирюза.

Абрис – образ – образа.

– Здорово, – отозвалась девушка. – Я бы так не смогла.

– Ага, – отметил парень. – Значит, мы тоже что-то там пописываем? Впрочем, девчонки почти все через стихотворное словоблудье проходят.

– Не совсем так, – возразила Бусинка. – Но я вполне понимаю тех, для кого стихотворный язык с детства был средством общения. Я, например, часто писала ни к чему не обязывающие стихотворные рисунки:

На солнечной милой планетке,

где только покой да уют,

растут на деревьях монетки

и три статуэтки живут.

Грызут обезьянки бананы,

от дождика прячутся в тень.

И пляшут под бубен бараны,

когда им бодаться не лень.

А три статуэтки – кокетки

весёлые песни поют

и дарят баранам конфетки,

и три апельсина жуют.

На солнечной милой планетке,

там можно капризничать всласть.

А вам не хотелось бы, детки,

на эту планетку попасть?

– Ух ты! – воскликнул Давид. – Просто удивительно! У пацанов ни времени, ни чувств на такое никогда не хватает. А когда рады бы что-то выразить необыкновенно, не как у всех, то восприятие тонких материй уже отставлено не востребованным и утрачено навсегда. Недаром же Христос говорил, что у имеющих прибавится, а у неимущих отнимется последнее, то есть не зарывай свой талант в землю, чтобы его совсем не потерять.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее