— Поступай так, как считаешь нужным, патера, — прогрохотал Гагарка со своего места на передней скамье.
— Очень хорошо. Внешний указывает, что в прошлом ты действовал один, но это время почти прошло. Ты встанешь во главе отряда из храбрых мужчин. Ты и они победите вместе.
Гагарка тихо присвистнул.
— Но есть сообщение и для меня. Поскольку Гагарка не стал ничего скрывать, я поступлю так же. Я должен буду выполнить волю бога, который разговаривает со мной, а также волю Паса. Безусловно, я попытаюсь угодить им обоим, и, судя по тому, что написано здесь, это одно и то же. — Шелк заколебался и прикусил нижнюю губу; радость, которая только что переполняла его, растаяла, как лед вокруг тела Элодеи. — Здесь есть оружие, клинок, направленный мне в сердце. Я попытаюсь приготовиться. — Он глубоко вздохнул, испуганный, но и стыдящийся своего испуга.
— И, наконец, послание для всех нас: когда мы все окажемся в опасности, мы должны найти убежище среди тесных стен. Кто-нибудь знает, что имеется в виду?
Ноги подкашивались, но Шелк заставил себя встать и осмотреть лица перед собой:
— Мужчина, сидящий около изображения Тартара. Есть ли у тебя какое-нибудь предположение, сын мой?
Человек, о котором шла речь, что-то невнятно пробормотал.
— Быть может, ты встанешь, пожалуйста? Дай нам услышать тебя.
— Под городом есть старые туннели, патера. Обвалившиеся во многих местах, и некоторые полны водой. На прошлой неделе мы рыли яму для нового банка и наткнулись на один. Могет быть, боги хотят, чтобы мы набились туда, как сельди в бочку, и тогда никто не пострадает. Там ужас как тесно, и все из коркамня.
Шелк кивнул:
— Я слышал о них. Они, действительно, могут быть убежищем, и именно их бог мог иметь в виду.
— В наших домах, — сказала какая-то женщина. — Здесь нет никого, у кого был бы большой дом.
Орхидея повернулась и сердито посмотрела на нее.
— В лодке, — предположил мужчина с другой стороны придела.
— Да, и это возможно. Давайте не забывать послание Внешнего. Я абсолютно уверен, что его значение станет ясно для нас, как только время придет.
Майтера Мрамор уже стояла у задней стены мантейона с парой голубей.
— Гагарка имеет право первым потребовать священного мяса, — сказал Шелк. — Гагарка? Ты хочешь потребовать свою порцию, сын мой?
Гагарка покачал головой; Шелк быстро разделил тело барана и, раздав все остальное, бросил сердце, легкие и кишки в алтарный огонь.
Майтера Мрамор держала одного голубя, пока Шелк представлял второго Священному Окну:
— Прими, о Восхитительная Киприда, в жертву этих прекрасных белых голубей. Мы просим: расскажи нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Твой самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением. Но если ты выбираешь другой путь…
Он дал рукам упасть.
— Мы согласны. Теперь мы просим: расскажи нам через жертву.
Одно искусное движение отсекло голову первого голубя. Шелк бросил ее в пламя, потом поднял бьющееся тело, темно-красное и белое, и полил кровью пылающий кедр. Сначала он подумал, что расширившиеся глаза и разинутые рты — как участников похорон, так и тех, кто пришел помолиться или в надежде на часть жертвенного мяса — вызваны тем, что происходит на алтаре. Возможно, огонь охватил рукавицы или его сутану, или старая майтера Роза упала на пол.
Майтера Мрамор увидела, как из Священного Окна брызнул свет, и услышала неразборчивый голос. Бог говорил, как Пас во времена патеры Щука. Она упала на колени и, невольно, освободила голубя, которого держала в руках. Птица метнулась к крыше и затем, словно оседлав языки священного пламени, вылетела через божьи врата и исчезла. Небритый человек во втором ряду, увидев, как майтера встала на колени, сделал то же самое. В следующее мгновение великолепно одетые юные женщины, пришедшие с Орхидеей, тоже встали на колени, подталкивая локтем друг друга и дергая за юбки тех, кто сидел, как пораженный громом. Когда майтера Мрамор наконец подняла голову, она увидела — почти наверняка в последний раз в жизни — крутящиеся цвета божественного присутствия и рядом с собой патеру Шелка, с мольбой протянувшего руки к Окну.
— Вернись! — умоляюще воскликнул Шелк танцующим цветам и нежному грому. — О, вернись!