Моя вина. Серега, это все-таки Серега — что с него взять? — байкер. А вот мне стоило подумать об этом раньше. В природе, как известно, ничего никуда не девается и ничего не возникает ниоткуда. Чем бы ни был странный агрегат, который мы оседлали, он должен на чем-то работать, где-то брать энергию. На заправку мы не заезжали, а того запаса топлива, которое плескалось при отъезде в бензобаке, не хватило бы и до Стерлитамака: сами понимаете, «харлей» — это ведь даже не «Урал», это почти автомобиль, только на двух колесах, и какими-то несчастными пятью литрами тут не обойдешься… В общем, наш байк пожирал сам себя со скоростью, прямо пропорциональной уменьшению размеров. Потом я много думал об этом. Если бы Кабанчик напрямую перегонял материю в энергию, это было бы еще полбеды — мы доехали бы до Перми и не чихнули, но разве ж он до этого додумается? В его понимании топливом мог быть только бензин. Поэтому он просто желал, чтобы бак был полон. Выходило, что наш мотоцикл сам, с огромными затратами энергии творил из себя бензин, а уж его — сжигал, как положено нормальному мотоциклу. Когда мы миновали элеватор, наш «харлей» размерами уже напоминал декоративный мотороллер с колесами чуть-чуть побольше банки от селедки. Бензобак заметно выдался вперед, нарисованная на нем кабанья морда нависала над дорогой и тянула книзу. Сотрудники ГАИ на двух последних постах на подъездах к городу даже не обратили на нас особого внимания, видно, они уже получили сообщение о крупном мотоцикле и не хотели отвлекаться на мелкую дичь. Еще немного, и усидеть на карликовом байке вдвоем стало совершенно невозможно, началась чистейшая эквилибристика. Кабанчик задергал рулем, зашаркал подошвами, мы запетляли по дороге, чуть-чуть не дотянули до конечной остановки второго трамвая, свернули на обочину в дикий и запущенный газон и повалились под кусты цветущего шиповника, куда-то в пыль и в лопухи.
Мотор заглох. Серега высвободил ногу из-под мотоцикла, снял шлем, оглушительно чихнул, размазал пыль под носом рукавом своей кожаной куртки и грустно посмотрел на бренные останки нашего «харлея».
— Приехали, — со вздохом констатировал он совершенно трезвым голосом. — А какой был мотоцикл! Мечта. Как думаешь, отчего это с ним?..
— Откуда мне знать? — буркнул я, поднимаясь и отряхивая пыль.
Раскалившийся алюминий цилиндров тихонько потрескивал. Мы уселись на траву. Я стянул с башки осточертевший танковый шлемак, пригладил вспотевшие волосы и теперь, прищурясь, разглядывал садящееся солнце. Серега закурил. Свидетелей нашего позорного «Another one bites the Dust»[3]
в пыль» — строка из одноименной песни группы «— Включи хоть радио, что ли, — попросил я.
Серега протянул руку за спину, нащупал там приемник и щелкнул выключателем. Полились тягучие звуки «Wild Roses»[4]
. Песня уже заканчивалась, вот отшептала свой куплет тонкоголосая Кайли, после чего вступил Ник Кейв:On the last day I took her where the wild roses grow
And she lay on the bank, the wind light as a thief.
And I kissed her goodbye, said, «All beauty must die»
And lent down and planted a rose between her teeth…[5]
Песня как нельзя лучше соответствовала моменту. Я покосился на цветущий шиповник, почесал исцарапанные руки, с завистью покосился на кабанскую косуху и вздохнул:
— Пошли домой.
— Ко мне? — встрепенулся Серега.
— Ну не ко мне же…
Кряхтя и охая, мы разогнули ноги, подняли наш мини-байк и покатили его вдоль трамвайных путей.
— Знаешь, чем «харлей» лучше девушки? — вдруг спросил меня Серега.
— Нет, — ворчливо отозвался я.
— Он никогда не скажет тебе: «Дорогой, знаешь, у нас с тобой скоро будет маленький „харлейчик“!»
Мы шли по улице и хохотали самым неприличным образом.