— А где «кольт» тридцать восьмого калибра? — спросила Полина Андреевна, развивая успех. — Тот, из которого вы застрелили Лагранжа? Дайте сюда, только медленно и рукоятью вперёд.
Когда Алёша не послушался, она ничего больше говорить не стала, а взвела курок. Щелчок, вроде бы не такой уж и громкий, в пещерной тишине прозвучал до чрезвычайности внушительно.
Убийца вздрогнул, бросил напильник на землю и выставил руки ладонями вперёд.
— У меня его нет! В воду выкинул, в ту же ночь! Не прятать же его было в оранжерее? Ещё садовник бы нашёл.
Осмелевшая расследовательница грозно качнула длинным стволом:
— Лжёте вы! Ведь не побоялись же василисково одеяние прятать?
— Подумаешь — ряса и ряса, да сапоги старые. Если б кто нашёл, не придал значения. Ах! — всплеснул вдруг руками Алексей Степанович, с ужасом глядя куда-то за спину Лисицыной. — Ва… Василиск!
Увы, клюнула Полина Андреевна на нехитрую, мальчишескую уловку. На всякого мудреца отмерено довольно простоты. Обернулась заполошно, вглядываясь в тьму. Ну как и вправду тень святого заступника явилась своё сокровище защитить?
Тени-то никакой не было, а вот ловкий Алёша, воспользовавшись моментом, пригнулся да и припустил к галерее.
— Стой! — закричала Полина Андреевна страшным голосом. — Стой, не то застрелю!
И сама тоже хотела в подход кинуться.
Стон помешал. Тяжкий, полный невыразимого страдания.
Повернулась она и увидела, что старец Израиль на локоть оперся, тянет к ней дрожащую исхудалую руку.
— Не уходи, не покидай меня так…
Она колебалась всего мгновение.
Пускай убегает. Милосердие важнее и возмездия, и даже самое справедливости. Да и потом, что толку за злодеем гнаться? А ну как не остановится? Не стрелять ведь в него за это. Опять же, куда ему деться на Клеопиной лодчонке с тонкими вёслами? Ну, доплывет до Ханаана. На большую-то землю ему всё равно не попасть.
И выбросив из головы несущественное, Полина Андреевна подошла к умирающему, села наземь и положила голову старца себе на колени. Осторожно сняла куколь. Увидела слабо подрагивающие ресницы, беззвучно шевелящиеся губы.
Фонарь напоследок вспыхнул ярко и погас. Пришлось свечку зажечь, к камню прилепить.
А старец тем временем приготовился душу на волю отпустить, уж руки на груди сложил.
Только вдруг жалостно шевельнул бровями. Посмотрел на Полину Андреевну со страхом и мольбой. Губы прошептали одно-единственное слово:
— Прости…
И теперь она его простила — безо всякой натуги, просто простила и всё, потому что смогла. А ещё наклонилась и поцеловала в лоб.
— Хорошо, — улыбнулся старец, смежил веки.
Через несколько минут они раскрылись вновь, но взгляд был уже угасшим, мёртвым.
Когда госпожа Лисицына вышла на берег, чтоб посмотреть, успел ли Алексей Степанович доплыть до Ханаана на Клеопиной лодке, её ждало две неожиданности. Во-первых, лодчонка была там же, где она её оставила — в совершенной сохранности. А во-вторых, от противоположного берега к Окольнему острову, дружно загребая вёслами, плыла целая флотилия. Скрипели уключины, кряхтели гребцы, ярко пылали факелы.
На носу передней лодки, воинственно потрясая посохом, стоял преосвященный Митрофаний. Его длинная борода развевалась, теребимая свежим ветром.
Эпилог
К РАДОСТИ ВСЕХ СКОРБЯЩИХ
Тот же самый ветер, да не просто свежий, как в проливе, а сильный и напористый, дул и по другую сторону Окольнего острова, на озёрном просторе.
Молодой человек в рясе, с откинутым на спину куколем, вытянул спрятанную меж двух валунов вертлявую «качайку», сел в неё, оттолкнулся веслом, а когда немножко отгрёб от берега, бросил весло на дно лодчонки. Вместо этого поднял лёгкую мачту, подставил попутному ветру белый парус, и лёгкий чёлн понёсся по волнам с отменной скоростью — пожалуй, порезвее парохода, тем более что пароходу пришлось бы петлять фарватером, а «качайке» мели были нипочём.
У путешественника при себе имелся компас, по которому он то и дело сверялся, очевидно, боясь в темноте сбиться с курса. Время от времени поворачивал руль или изменял угол паруса, но когда над подёрнутым дымкой озером заалело восходящее солнце, молодой человек совершенно успокоился.
Дело в том, что первый же, ещё робкий луч светила, прочертив линию до горизонта, зажёг на краю неба золотую искорку, которая больше уже не гасла. То была колокольня Радости Всех Скорбящих, главного храма города Синеозерска, в ясный день видная за тридцать вёрст. Стало быть, лодка в ночи не заблудилась, выплыла точно туда, куда следовало.
Кормчий выровнял нос «качайки», чтоб шла прямёхонько к Радости, а сам замурлыкал весёлую песенку.
Всё складывалось как нельзя более удачно. Ещё два часа, и плаванию конец. Что переменится ветер, непохоже. Жаль, конечно, что не успел наскрести побольше драгоценных опилок, но и так фунтиков пять будет.
Маленький, но увесистый мешочек висел под рясой, у подвздошья. Шею немного натёрло верёвкой, но это была ерунда. Пять фунтов — то есть без малого пятьсот золотников, каждый по…