Воспользовавшись этим, я потихоньку исчез и обдумал ситуацию: идти по улицам нельзя, потому что нарвусь на патруль, а следуя чистым полем, обязательно потеряю направление, так что остается только двигаться по шоссе. Они все разбиты бомбежками и не используются.
Так я и сделал. По имперскому автобану я шел в полном одиночестве. Нигде не было видно ни одной человеческой души. Только разбитые мосты, сгоревшие автомашины, больше ничего.
Не доходя Зибенлена я переночевал под открытым небом. Город оказался полон русских солдат. После моего форсированного марша я спал без задних ног.
На следующий день добрался до Хайнихена. Семьи Хайде и Бутце встретили меня с распростертыми объятиями. Но я оставался у них только пару дней, не желая подвергать их риску. Русские регистрировали всех жителей городка. Американцы, пробыв только одну ночь, ушли из города, передав его русским. Людям нечего было есть.
Каждый день я хожу на вокзал. Там собираются пробравшиеся в город солдаты. Они рассказывают, что русские больше не пропускают солдат к американцам. Следует ли мне все-таки идти домой? Пятьсот километров на восток?
Ну, в путь-дорогу: курс на Померанию. Я встретил парня из Штеттина. Мы с ним отважились на то, чтобы добраться до дома. За месяц, возможно, это и удастся проделать. Что ж, идем! Попрощаться — и в дорогу. Ханни рыдает! Я оставляю свой дневник у нее. Так будет лучше. Кто знает, что меня ждет? И что творится дома? Я должен это узнать. Решив идти домой, я ощутил радость в душе и громадный прилив энергии. Домой, домой!
Мне остается только добавить, что на следующий день я сел в товарный состав, который тянул локомотивы и машины на восток. В Котбусе меня снял с поезда советский караул. Меня зачислили в рабочую команду, которая должна была снимать рельсы и грузить их. В июне, спустя пять недель после окончания войны, я внезапно оказался военнопленным и попал в лагерь Саган. Из-за недоедания, неспособности работать и начавшегося туберкулезного процесса 6 сентября я был отпущен из лагеря. Пешком отправился на север, миновав Грюнберг, где ненадолго попал в польский плен, Позен,[205]
Кройц-Белгард и, наконец, оказался в Штольпе, придя домой за день до своего восемнадцатилетия. Мои родители и братья с сестрами пережили войну. Из нашего села никто не подался в бега, да и поляки нас не трогали, поскольку русский штаб создал здесь образцовый колхоз, в котором мы и работали вплоть до 1947 года. Затем наши земли и дворы были переданы польским властям, а все немцы переселены за Одер.