Дети с хихиканьем разбегаются. Она резко поворачивается ко мне, роняет червяка на землю. Смотрит. Тупо, без всякого выражения. Ее взгляд рассеянно ползает по моей одежде.
— Что это ты делаешь? — спрашиваю очень тихо.
Она опускает голову. Шмыгает носом. Червяк лежит на земле неподвижно, там же, куда она его уронила.
— Мы играли в больницу. — Она слегка пинает червя носком ботинка. — Я врач. — Червяк нервно свивается в спираль. — Я делаю операции.
Я говорю ей:
— Что же ты наделала? Убила жучка. Его мама очень расстроится.
Снимаю темные очки и смотрю ей в глаза. Грустно и чуть укоризненно. Ее лицо наконец сморщивается в плаче. Слезы капают на стол. Она зажмуривается.
Я говорю ей:
— Знаешь, что теперь надо сделать, чтобы его мама тебя простила?
— Что?
— Надо проглотить стеклышко.
Правило номер один. Никакого криминала, никакого физического вмешательства. Только естественный ход вещей, слегка скорректированный нами. Если вам нужно просто кого-то убрать — найдите наемного убийцу. Мы занимаемся другим. Мы делаем случайности. Мы делаем совпадения.
У нас есть все. У нас есть квартиры на высоких этажах с аварийными балконами. Выигрышные лотерейные билеты. Свои казино. Свои школы. Свои магазины. Свои самолеты. Свои больницы. Актеры, исполняющие любовные роли в течение любого срока — от пары часов до пары десятков лет. Актрисы, играющие преданных женщин. Актрисы, играющие продажных женщин. Актрисы, играющие актрис. Более пятисот видов смертельных ядов. Бракованные лестницы-стремянки. Десятки тысяч болезнетворных бактерий. И вакцины от этих болезней. У нас есть одноглазые котята. Чистокровные доберманы. Просроченные продукты. Дырявые презервативы. Неисправные автомобили. Кинофильмы, о существовании которых никто не подозревает: в титрах пока не указаны ни режиссер, ни автор сценария — целая фильмотека, гениальные ленты, ждущие своих «творцов». Гигантские стеллажи книг, написанных анонимными авторами, — когда-нибудь они станут бестселлерами… У нас есть все.
В Агентство я пришел по объявлению «Требуются монтажеры, звукооператоры, сценаристы, ассистенты режиссера, актеры». Собеседование происходило в пустой комнате; меня экзаменовал тихий гнусавый голос, сочившийся из динамика на потолке.
— Сколько вам лет? — спросил Динамик.
— Тридцать пять.
— Чем вы занимаетесь?
— Я сценарист. Пишу сценарии для телесериалов.
— Чем вы увлекаетесь? — спросил Динамик.
— Ничем. По вечерам смотрю телевизор. Играю в Counter Strike.
— В какой позе вы спите?
— Что?!
— В какой позе спите? — бесстрастно повторил Динамик.
— Ну… обычно на правом боку. Иногда на спине.
— У вас есть жена?
— Нет.
— Вы ведете половую жизнь?
— Какая разница?
Динамик промолчал.
— Нет, — сказал я.
— Любовница? Любовник?
— Нет, — сказал я.
— Домашние животные? Растения?
— Нет.
Экзамен продолжался около пяти часов. Я подробнейшим образом описал мое детство, мою любимую морскую свинку, падение морской свинки с седьмого этажа, моих родителей и похороны моих родителей, мои подростковые прыщи, мои подростковые поллюции. Я перечислил названия глянцевых журналов, которые помогают мне мастурбировать. Раньше помогали. Я терпеливо рассматривал идиотские картинки и говорил Динамику, что они мне напоминают. Я даже придумывал рифмы к разным словам, которые диктовал Динамик.
В итоге меня взяли на работу в Агентство. Думаю, потому, что я никакой. У меня нет ни друзей, ни родственников. У меня невзрачная, незапоминающаяся внешность. Средний рост. Средний вес. Меня можно перепутать с кем угодно. Меня невозможно запомнить. Если я ограблю кого-то средь бела дня, пострадавший не узнает меня на очной ставке. У меня нет родинок, бородавок или шрамов. У меня тонкие губы, ничем не примечательный нос, тусклые волосы, маленькие, невыразительные глаза, маленький мягкий член. Я импотент. Я ничем не увлекаюсь. Я умею придумывать бесконечные унылые истории об осиротевших детях, разлученных влюбленных, потерявших память красавицах и алчных злокозненных женихах. Я ношу темную неброскую одежду — обычно серую или темно-синюю — и темные очки. Я живу скучную жизнь. Я именно тот, кто им нужен. Идеальный Агент.
Там растут цветы. Извиваются и шевелятся от ветра. Отвратительные жирные кладбищенские цветы — высотой почти в человеческий рост. У них мощные лоснящиеся стебли и ядовито-желтые головки. А еще крапива — тоже гигантская и просто трава — густая, хрустящая, влажная. Втянувшая в себя подземные соки.
Народу совсем мало. Писатель сутуло застыл в одной позе, смотрит в землю, не шевелится. Его жена все время плачет, но аккуратно, без истерики. И еще несколько женщин плачут.