Типтон оставил корову. Собственно, он на нее насмотрелся. Красивая — это да, но какая-то однообразная. Разговор ему начал нравиться. Он думал, что фитюлька попросит что-нибудь для благотворительного базара.
— Да-да! — живо откликнулся он.
Пруденс помолчала. Разрыв с возлюбленным обратил ее в монахиню, для которой только и осталось чужое счастье, но она сомневалась, надо ли было так быстро соглашаться на просьбу дяди Эгберта. Ей могут дать по носу будь здоров.
Что-что, а храбрость в ней была. Она закрыла глаза и сказала:
— Вы влюблены в Веронику, правда?
Глаза открылись сами собой от какого-то грохота. Типтон упал со скамьи.
— Вот, влюблены, — повторила она, помогая ему подняться. — Оп-ля! Это всякому видно.
— Неужели? — не очень приветливо спросил Типтон. Как многие люди, которые молоды и открыты, он был уверен, что главное в нем — стойкость и непостижимость.
— Конечно! — заверила Пруденс. — Почему вы ей не скажете? Она очень страдает.
Типтон уставился на нее, как золотая рыбка.
— Вы считаете, у меня есть шанс? — спросил он.
— Шанс? Да это верный выигрыш.
Типтон хрюкнул, глотнул и стал валиться снова.
— Верный? — обалдело повторил он.
— Абсолютно.
— А Фредди?
— Фредди?
— Разве она в него не влюблена?
— Какая дикая мысль! С чего вы взяли?
— В первый вечер, за обедом, она его хлопнула по руке.
— Наверное, там был комар.
Типтон покачал головой:
— Нет, он ей что-то шепнул. А она сказала: «Не глупи».
— А, тогда? Я все слышала. Он говорил, что этот корм могут есть люди.
— Господи!
— Между ними ничего нет.
— Они были обручены.
— Сейчас он женат.
Типтон мрачно усмехнулся:
— Женат… Женат, ха!
— Да и обручены они были дней десять. Это случилось тут, в замке. Шли дожди, нечего было делать. Не играть же все время в триктрак. Честное слово, беспокоиться не о чем. Вероника вас любит, мистер Плимсол. Я просто уверена. Вы бы послушали, как она восхищалась, когда вы жонглировали бокалом и вилкой.
— Ей понравилось? — совсем оживился Типтон.
— Забыть не могла. Ей очень нравятся деятельные люди. Я бы на вашем месте сейчас же сделала ей предложение.
— Прямо сейчас? — переспросил он, удивляясь, что считал ее козявкой. Разве дело в росте? Душа — вот что важно.
— Не теряя ни минуты. Давайте я пойду и скажу, что вы хотите с ней поговорить. Решать вам, но мне кажется так: стойте там, за рододендронами, а когда она выйдет, хватайте ее, целуйте и говорите: «О, моя жизнь!» Зачем тратить слова? Р-раз — и готово.
Фильм, показанный ею, очень понравился Типтону. Какое-то время он прокручивал его, потом покачал головой:
— Не выйдет.
— Почему?
— Не решусь. Надо сперва хлопнуть.
— Что ж, хлопайте. Я как раз хотела сказать — вы пьете только эту воду. Дерните как следует.
— Хорошо вам говорить! А лицо?
— Какое лицо?
Он ей все рассказал. Она посидела молча, глядя на корову.
— Да, — сказала она наконец, — это очень неприятно.
— Очень, — согласился Типтон. — Противно.
— Еще как!
— Ну хоть бы карлик с черной бородой. А это…
— Но вы его больше не видели?
— Нет.
— Вот!
Типтон поинтересовался, что она имеет в виду, и она объяснила, что, по всей вероятности, дело идет к выздоровлению. Тут он предположил, что лицо просто спряталось, но Пруденс возразила, что, на ее взгляд, ячменная вода его извела, а потому — умеренно, немного — выпить можно.
Тон ее был так тверд, словно она-то знала все повадки призрачных лиц, и Типтон этому поддался.
— Ладно, — сказал он. — Пойду хлопну. Загляну к себе. Там у меня… Ах ты, нету!
— Что вы хотели сказать?
— Я хотел сказать, что там у меня фляжка. Но вспомнил, что я ее отдал лорду Эмсворту. Понимаете, я как раз увидел лицо и решил — так будет вернее.
— Она у дяди Кларенса?
— Наверное.
— Я пойду возьму.
— Что вы, не беспокойтесь!
— Ничего, я хотела у него убрать. Кабинет убрала, теперь — спальню. Я занесу фляжку к вам.
— Спасибо большое!
— Не за что.
— Спасибо! — не сдался Типтон. — Вы просто ангел.
— Людям надо помогать, правда? — осведомилась Пруденс, кротко и светло улыбаясь, как Флоренс Найтингейл у ложа скорби. — Что еще остается!..
— А я могу вам помочь?
— Дайте что-нибудь для базара, если вам нетрудно.
— Дам что угодно, — пообещал Типтон. — Ну, я иду к себе. За вами — рододендроны и фляжка, остальное сделаю сам.
Через четверть часа с небольшим Типтон Плимсол не был ни мрачен, ни робок. Эликсир дал ему ровно то, что нужно, чтобы хватать девушек и целовать их, говоря при этом: «О, моя жизнь!» Излучая уверенность и силу, Типтон взглянул на небо, словно бросал ему вызов; взглянул и на рододендроны, чтобы ничего себе не позволяли; поправил галстук; стряхнул с рукава пылинку; прикинул, не заменить ли «жизнь» на «счастье», и отверг за сладковатость.
Словом, пещерный человек, примеряющий к руке дубинку перед любовным свиданием, охотно пожал бы Типтону руку.
Однако мы вас обманем, если дадим понять, что он не испытывал никакого смущения. Как-никак он бросил вызов лицу. Если оно возникнет, что тогда? Такую тонкую операцию не выполнишь, когда у локтя болтаются всякие лица. Так думал он, когда резкий свист побудил его обернуться.